Цветы барбариса - Стелла Майорова

ничего не скажу, — я похлопала его по ладоням и отняла руки. Он поднял на меня глаза и смотрел как-то странно и встревоженно. — Тоже хочу у тебя попросить кое-что взамен, — я выжала легкую кривенькую улыбку.

— Все, что скажешь, — он облизал губы.

— Обещай.

— Обещаю, — взволнованно кивнул.

— Ты сейчас выйдешь за эту дверь, — я смотрела прямо в его глаза, — и больше никогда не вернешься в мою жизнь.

Он застыл. А я не дрогнула.

Будто кто-то предусмотрительно выдрал сердце и оставил внутри холодную бетонную плиту.

Все уже было мертвым.

Внутри.

Между нами.

Он просто еще этого не понял.

Эпизод 27. Я, бать, облажался

Рома

Мы лежали рядом.

Тишина звенела, как шина по мокрому асфальту.

Думал, сдохну сегодня.

Я хотел быть для нее чем-то хорошим. И чуть не прикончил…

Ее кровь еще темнела под моими ногтями.

Я знал, что однажды на нас выльется все дерьмо, но не так.

Блядь, не так.

Я гладил ее по голове. Осторожно. Как по хрупкому стеклу. Хотел, чтоб ей больше не было больно. Никогда.

В груди свербело. Давило. Как будто сейчас все заглохнет к херам.

Я присел. Взял ее ладони. Надо было уже сказать. Слова были слишком тяжелые и давили на язык.

— Попросить хочу, — смотрел на одеяло. Как будто оно могло подсказать, как всю херь объяснить. Говорил с ним, не с ней. Потому что глядеть в глаза не мог. Сука.

Только не ненавидь меня, Варька.

— Не выдавай Янку, — выдохнул. Быстрее, чем собирался. Будто выстрелил. Себе в ногу.

Трусливо сжал ее руки.

Последнее, о чем мог ее просить. Чувствовал себя сраным мудаком.

Поднял глаза.

И закоротило.

Лучше бы не смотрел.

Она молчала.

Смотрела мимо меня. Будто я был пустым местом.

Пиздец.

Нет-нет-нет, стой, родная. Не молчи, не гаси меня так.

Грудак сдавило. Как будто в нем заело поршень.

Я хотел что-то проорать, побыстрее, погромче, чтобы успеть, чтобы не ускользнула.

Но язык деревом стал. Я уже все проебал.

— Варька, ну из-за меня ж все, — нужно было объясниться, но хер знает, как. — Я виноват перед ней.

— Я тоже виновата перед ней? — она перевела взгляд в окно.

За грудиной пекло.

— Нет, на мне все, — я отчаянно мотал головой, чтобы поверила.

Но она больше не верила мне. Даже не взглянула. Я задыхался от сраной беспомощности.

— Ну не вывезет она, понимаешь? — пробормотал, будто извиняясь. Жалко. Тупо. Да и она уже не слышала меня.

— Понимаю, — сказала. Тихо. Безразлично.

Будто огрела по башке.

Что-то внутри треснуло. Хрустнуло.

Она посмотрела на меня и замерла.

Ее глаза ничего не выражали.

Я видел такие ее глаза только раз. Когда пришла ко мне из-под кулаков Ермолаева…

Варя. Варька.

Я не такой, я не он, я не пытаюсь сделать тебе больно!

Она моргнула.

Холодно. Безучастно.

Я больше не существовал.

Я не достучусь до нее.

Не подпустит к себе.

Блядь. Блядь. Блядь.

— Я должен защитить ее, — сказал. И сразу понял, что вбил себе последний гвоздь в крышку.

— Должен.

Одно слово.

И она исчезла.

Она смотрела на меня как на предателя.

Нет, хуже.

Как на чужого.

Как на… врага.

Я раздавил нас своими же руками. Ее раздавил. Раненую. Уязвимую.

Варька, ну не могу иначе… Давай перетерпим этот хренов разговор. Нельзя без него.

— Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.

Дурак. Гребаный болт. Что ты несешь?

Но я должен все ей сказать.

Взгляд ее вдруг изменился, как по щелчку.

И мир рухнул.

Шмякнулся на меня, как бетонная плита.

Она не кричала. Не плакала.

Просто тихонько умерла. Прямо передо мной.

Хотелось завыть. Просто завыть, как подстреленный зверь.

И махать кулаками, разнося все вокруг, пока кожа не лопнет, пока руки не собьются в мясо. Пока не станет больнее, чем внутри.

Но я просто застыл. Горло сжалось. Мозг плавился. Все плыло перед глазами.

— Я ничего не скажу, — прошептала.

Похлопала по рукам. Как покойника. Таким я себя и чувствовал.

Как будто ставила точку.

И отняла от меня свои ладони.

Забрала себя.

С концами.

И вот тогда меня по-настоящему накрыло.

Не злость. Не обида.

Страх. Дикий, холодный, животный страх.

Я испугался. До усрачки.

— Тоже хочу у тебя кое-то попросить взамен, — сказала, улыбаясь. Страшно. Горько. Разочарованно. Аж кровь стыла.

Варька, подожди, Варька…

— Все, что скажешь, — прохрипел.

Я бы отдал ей свою печень на тарелке, только бы осталась.

Пытался поймать ее взгляд. Пытался вернуть. Но я больше ни черта не значил.

— Обещай.

— Обещаю, — кивнул тут же.

— Ты сейчас выйдешь за эту дверь, — ее голос глухой и бесцветный, как пленка старой записи, — и больше никогда не вернешься в мою жизнь.

Грудак стиснуло.

Мотор затрещал.

Пиздец.

— Ни хера, Варька, ты че? — голос вибрировал и ломался. Я срывался на крик.

Но она не смотрела. Не слушала. Не хотела меня. Стерла.

— Ты пообещал, — она следила за снегом за окном.

— Не! Не! Ты охренела? — я аж воздухом захлебнулся. — Эта не та цена, не, — снова мотал головой, как гребаный болванчик. — Говори, что хочешь, делай что хочешь, на такое я не согласен. Похер. Не будет так! Ты важнее всего.

Она улыбнулась вдруг. Ядовито. Беспощадно. Словно смотрела, как подыхает покусавшая ее крыса.

Перевела на меня безразличный взгляд.

— Пошел вон, Рома.

— Хер с два! — я вскочил на ноги. Готов был вцепиться зубами в косяк, в пол, в нее. — С места не сдвинусь! — схватил ее за лицо.

Она смотрела пронзительно. Удушающе, как борцовский захват. Она ненавидела меня. Твою мать.

Ее у меня больше не было.

— Варька… — так звучала беспомощность. Ее имя прилипло к небу.

— Это от большой любви, да, Рома? — сжала губы. Я кивнул. Еще раз. — Но не ко мне.

— Я тебя не отпущу! — вдавил пальцы в ее щеки, будто хватаясь за нее из последних сил.

— Я больше тебя не хочу.

Ее лицо краснело от моих рук. Требовательных. Трясущихся.

— Ты мне не нужен, — смотрела твердо мне в глаза, словно не врала. Сука, я перед ней как беспомощный щенок. — Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Не делай так, блядь! Хорош!

— Здравствуйте, — дверь открылась, и в палату ввалился мужик, следом еще двое, — капитан Гурский, хотел бы задать вам пару вопросов, — глянул на нее, потом на меня. Мои руки отлипли от ее лица. Я встал. Молча. Сгорбился.

Уставился на Варю. Вдруг подумал, что если выйду, больше не увижу ее. Прирос к полу.

— Мы разговариваем так-то, — я