Цветы барбариса - Стелла Майорова

— Роман Сергеевич, вас попросим проехать с моим коллегой в отделение.

Холод пошел по позвоночнику. А если что разнюхали про Ермолаева? Пиздец.

— Иди, с ней все будет хорошо, — Варя прошептала, улыбнувшись на прощание своей разбитой улыбкой. От слез в ее глазах мне похерело.

Закончилось.

Я все просрал.

Я мотал головой.

— Потом договорим, — она медленно моргнула.

Я тогда не понял: не договорим. Она врала, чтобы избавиться от меня. А я очень хотел ей верить.

Поплелся за дверь. Лейтенант с какой-то дурацкой фамилией и торчащими ушами шел со мной по коридору.

Я остановился у сестринского поста.

— Здрасьте… девушку из 309 палаты когда выпишут?

— Ой, не раньше следующего понедельника, — дежурная медсестра глянула на меня. — Ее еще будут обследовать.

Кивнул и на автомате пошел за лопоухим.

Я вышел из отделения на мороз. Про Ермолаева речи не шло. Зря только вспотел как проститутка в церкви. Расспрашивали, что да как с Варей было. Сказал, как есть. Пришел с магазина и нашел на полу.

Сука, вот бы стереть себе память и никогда не видеть ее такой в своей голове.

Я не шел, плелся.

По сугробам, по каше у кромки дороги, по обочинам чужих жизней.

К тому, кто ни разу меня не осудил.

Не помнил, как дошел. Просто вдруг оказался тут.

Кладбище начиналось внезапно.

За пустырем, где серый снег лежал комьями, будто недоделанная могильная насыпь. Грязный. С пятнами.

Ржавые ворота распахнуты нараспашку, как челюсть. Словно ждали. Меня.

Я остановился.

Мелкий мороз щипал кожу, но было не от холода гадко. А от здешней тишины.

Кованые покосившиеся створки. Петли скрипнули от ветра. На решетке обрывок черной ленты, стянутой узлом. Висела, как дохлая змея.

За воротами аллея. Голые деревья, скрюченные, как старики.

Ветки, как когти, цеплялись за небо.

Я шагнул внутрь.

И сразу почувствовал: здесь дышать труднее.

Как будто у земли был запах. Старый, прелый. Запах горя, впитавшийся в глинистую жижу под снегом.

На углу кособокая часовня. Без креста. С провалившейся крышей и разбитым окном.

Ветер зашуршал венками. Пластик стучал по камням.

Впереди бурелом из мрамора, крестов, табличек. Все в молчании.

Ни птиц. Ни собак.

Только ты и мертвые.

И у каждого свое место.

Потащился вглубь. Как в другое измерение.

Как будто назад уже нельзя. Как будто за спиной пропасть.

Снег скрипел под ногами, противно, будто все внутри ломалось. Руки мерзли, пальцы не слушались. Водка в пакете стучала о колено.

Я дошел до нужной плиты и остановился.

Снегом замело табличку. Протер.

— Привет, бать, — поморщился. Потому что он не отвечал теперь. Паскудно, оказывается, жить без «здарова, сына».

Пока есть, тебе оно не надо будто. Тебе не важно будто. Туфта. Даже без его подзатыльников тошно.

Ушел прошлой зимой вдруг. И зима, сука, так и не закончилась больше. Тянется, морозя кости. Мне и матери.

Сгреб слой снега с лавки. Сел. Холодная, задница заныла. Открутил крышку на бутылке и хлебнул. Щедро так заглотнул. Глотку опалило. Пошло по пищеводу, обожгло желудок. И хорошо. Пусть хоть что-то болит, кроме груди.

— Я, бать, облажался. По полной.

Глянул в небо. Снег падал лениво, пушисто.

На ресницах таял. На душе — нет.

— Все проебал.

Сжал кулаки. Щеки стянуло от мороза и злости. Втер водку в губы и продолжил:

— Наворотил дел. Со мной покончено, — ухмыльнулся жалко. — Нет такого шуфеля, чтобы мое дерьмо разгрести, бать. Пока хотел как правильно, угробил столько жизней, выходит. В голове одно, в сердце другое. Все время путаюсь. А когда надо быть сильным, сливаюсь.

Могила молчала. Только ветер выл.

— Сына твой — трус, выходит, хорошо, что не увидишь уже, — еще глоток.

Сердце поднывало. Пульс стал ленивый.

— Ты злился на мамку, что пилила. Что орала, бесился. Батя, хуже, когда они замолкают, — я присосался к стеклянному горлу. В голове только ее глаза. Те, последние.

Пустые. Отравленные.

Я их не переживу, пап.

Не смогу забыть.

Я закрыл глаза. Прижал ладонь к лицу. Хотел бы заплакать, да не смог.

— Я бы лучше сдох.

Выдох.

— Правда.

Снег все шел. Бутылка опустела. Руки задрожали.

— Бать, мне б так не помешало твое «не сцы, Ромчик, проходит и такое». Пусть пройдет, бать, пусть, блядь, пройдет… — уронил голову на руки.

Молчал и морозил зад.

— Прости меня.

Я не знал, кому. Отцу? Варе? Яне? Себе?

И небо молчало. Надгробие тоже.

А я сидел. Смотрел на снег. Он падал на ладони и не таял. Я как труп, окоченел.

И впервые в жизни не знал, куда идти дальше.

Эпизод 28. И будьте до усрачки счастливы!

Варя

Я выдала капитану слезливую историю о попытке покончить с собой одной взбалмошной девицы, где Рома и Яна — благородные спасители. Этого хватило, чтобы снять все подозрения. В своем изысканном вранье я всегда была неподражаема.

Его даже не смутило, что я расхаживала по дому «друга» в его футболке с голой задницей. Это уже лирика, правда?

В свое оправдание скажу: сдохнуть сегодня разок хотелось, тут я не соврала.

Дверь скрипнула и приоткрылась. Я по инерции повернула голову на звук, но никого не увидела. Протяжный скрип.

Я отвернулась от синего платья, проплывшего вглубь палаты.

— Вон пошла, — я села на постели: не собираюсь снова лежать перед ней как сломанная кукла. Свесила ноги и схватила рукой костыль у тумбочки. И вот я уже стояла на своих двух напротив нее. Вскинула подбородок. Она же не поднимала глаз. — Яблоки не принесла что ли? Ну ты даешь, подруга. Нехорошо к больным без гостинцев ходить.

Девка стояла и таращилась на свои сапоги.

— Если начнешь просить прощения, клянусь, размозжу тебе голову, — я стиснула костыль.

— Я без него не смогу, — тихо пролепетала она себе под нос, — а ты сможешь.

— Понеслась, — я вздохнула и сильнее сжала пальцы. — Он и так твой с потрохами, чего от меня хочешь? — я выплевывала слова. Как же больно, черт возьми. Она смотрела в пол и медленно качала головой. — Он тебя выбрал, — я бросила в нее, словно словами хотела разбить ей голову.

— Это не так.

— Не так, ты права. Он никогда и не выбирал.

Я вонзала в себя свои же слова, как штык-ножи. Чтобы неповадно было. Чтобы больше не быть наивной тупой дурой. Не доверять. Никогда. Никому!

— Он ради тебя сесть готов! — я повысила голос. — Какое еще подтверждение тебе надо?! А я просто случайный секс, поняла? Все очевидно, проваливай отсюда.