Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

У меня засосало под ложечкой, будто внутри разрасталась пустота, и вместе с этим пришло отчётливое понимание: происходящее уже не остановить. Ноги налились свинцом, и я боялась, что они подкосятся, прежде чем меня коснётся заклятье. В висках стучало так громко, что я едва слышала собственное дыхание. В ушах звенело, как перед обмороком: это конец, отсюда не сбежать.

Всё. Жить мне осталось несколько минут.

Я с трудом сглотнула, комкая платье потными ладонями, и с ужасом чувствовала, как даже ткань выскальзывает из моих пальцев.

— Начнём, — велел Аврелион.

Его голос раскатился по кругу, низкий, уверенный, обволакивающий. Каждое слово прожигало воздух, метки в линиях вспыхивали одна за другой. Он тянул меня за собой в этот поток, и я подчинялась — не потому что хотела, а потому что иначе было нельзя.

Мир начал расплываться. Пол качнулся, линии превратились в коридоры, уходящие вглубь. Всё становилось липким, тяжёлым, чужим. Моё «я» таяло, границы стирались. Это было похоже на смерть — тихую, без боли, но мерзкую до тошноты.

Аврелион наклонился вперёд, его силуэт я видела уже смутно, но вспыхнувшие огнем глаза различила отчетливо.

— Чувствуешь? — шепнул он. — Вот так ты исчезаешь. И возвращается моя Рэлиан.

Эти слова отозвались во мне холодным ужасом. Я представляла, как моё тело станет пустой оболочкой, куда войдёт чужая душа, а я исчезну — и от этого кровь застыла в жилах. Всё во мне кричало: я не позволю, я не отдам себя. А круг вокруг с каждой секундой светился всё ярче, сжимался, будто кольца змеи, и я чувствовала, что выхода больше нет.

Магия замыкалась, медленно, неотвратимо, и этот миг тянулся вечностью, пока в груди поднималась паника: ещё мгновение — и меня сотрут. Горло сжало так, что я едва могла вдохнуть. В груди копился крик, но он застрял и рвал изнутри, превращая дыхание в хрип.

Я чувствовала, как дрожь пробегает по ногам, а спина вдавливается в холодный камень, словно я пыталась уйти в него, лишь бы не встречаться лицом с неминуемым. Магия уже касалась кожи — тонкими иглами, будто тысячи невидимых рук пытались разорвать меня изнутри. Вены налились огнём и льдом одновременно, каждый вдох прожигал горло, а в глазах плыло, словно я тонула. Моё тело тряслось от этого напряжения, и я чувствовала, что ещё миг — и меня вытянут наружу, оставив пустую оболочку.

В этот момент на шее резко вспыхнул ошейник — боль пронзила, словно к коже прижали раскалённое железо. Металл не выдержал потока магии: треснул и осыпался на каменный пол пеплом. Где-то там, за стенами, Домицан наверняка уловил вспышку магии ошейника. Я знала, что он придёт, но вместе с этим понимала: для меня он всё равно опоздает. Этот сигнал не сулил спасения — лишь отсчёт последних мгновений.

Я успела подумать, что, возможно, никогда больше не увижу Домицана. Не увижу, как его глаза вспыхивают золотом, не услышу его голос. Эта мысль резала острее клинка и делала ожидание конца ещё мучительнее. Я уже чувствовала, как мир начинает отдаляться: звуки глушились, очертания расплывались, словно я погружалась в вязкий сон.

И вдруг — замок задрожал. Своды застонали, пыль посыпалась с потолка, один за другим с глухим звоном падали артефакты, не выдержавшие давления. Магия заходила ходуном. Я не понимала, что происходит, но смутно различила, что Аврелион резко выпрямился, а его лицо, кажется, исказилось гневом.

В ту же секунду стены содрогнулись, словно их ударили гигантскими кулаками. Удары шли один за другим, всё громче, всё ближе. Камень трещал, как полено в костре, из трещин вырывался дым и золотые всполохи. Своды грозно гудели, в нишах рушились артефакты. Казалось, сам замок умирал под этими ударами.

Аврелион закричал, его голос был полон ярости — он выкрикивал приказы, гнал силу в узоры, заставляя их пылать ослепительным светом, но магия всё хуже слушалась его. Я видела, как жилы на его висках вздулись, как пальцы дрожали от перенапряжения, а в глазах появилось что-то похожее на страх.

И вдруг треск стены разорвал воздух. Камень осыпался, и в пролом ворвались потоки сияния, ослепительные, золотые. За ними — тени и силуэты воинов, гвардия Императора. Их шаги гремели, боевые чары рвали пространство, сталкиваясь с ритуальной магией. Мир содрогнулся от столкновения.

А потом я увидела его. Домицан шагнул вперёд, и наши взгляды встретились. В его золотых глазах на миг отразилось всё: мой страх, моя изломанная покорность, дрожь, которая выдавала, как близка я к краю. Этот взгляд ударил в него сильнее любого клинка. И в следующую секунду его тело озарилось пламенем.

Огненные крылья распахнулись, рёв Феникса прокатился по залу, пробирая до костей. Пламя рванулось к сводам, расползлось по стенам, и даже воины на миг замерли, потрясённые величием этой силы. Его сияние затмило всё. Аврелион заорал — уже не повелительно, а в муке. Свет пожирал его, каждая искра огня сжигала до костей.

И даже щупальца тьмы, что тянули меня к себе, дрогнули и отпрянули. Я выдохнула с облегчением, но это было слишком рано.

Аврелион не собирался уходить молча. Его тело пылало, разрываясь огнём и болью, но взгляд оставался яростным, полным ненависти. Слова сорвались с его губ — острые, как клинки. Рука взметнулась, и из неё вырвался тёмный сгусток, летящий прямо ко мне. Заклятье ударило в меня, пронзив грудь огненным раскатом боли. Лёд и пламя одновременно обожгли изнутри, дыхание сорвалось на хрип, кожа задымилась от жжения. Воздух дрогнул, и в следующее мгновение тёмная магия рассыпалась в пепел, сожжённая светом Феникса.

Мир взорвался белым сиянием. Аврелион корчился в этом огне, и его крик растворился в рёве крылатого пламени.

Я успела лишь поднять глаза — и увидеть Домицана в сиянии Феникса. Этот образ прожёг мою память, прежде чем всё накрыла вспышка, грохот и темнота.

И когда я проваливалась в пустоту, время словно замедлилось. Я слышала собственное сердце — тяжёлые удары, всё реже и глуше, будто оно тонуло вместе со мной. Мир вокруг стягивался в точку, вспышка гасла, но в этом ослеплении оставался лишь один образ: Домицан, окутанный огнём, его глаза, полные силы и ярости. Я протянула к нему руку — или мне только показалось? — и провалилась глубже, в вязкую темноту.

Последняя мысль, прежде чем всё исчезло: хорошо, что последним, что я увидела, был он.