Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

А мне от него ничего не надо.

Ни-че-го.

И этим я его обезоружила.

Накормила. Обогрела. Не выгнала.

И теперь он должен сделать мне больно. Должен укусить. Должен спровоцировать меня на ответную агрессию, чтобы за ней я не увидела... его настоящего.

— Я тебя, Миша, накормила не для того, чтобы услышать слова любви, — говорю я тихо и перехожу на «ты». — Я накормила тебя, потому что ты был голодный. Вот и всё.

Он замирает. В его глазах мелькает что-то глубокое и смущенное.

— И я не думаю, что ты сейчас способен полюбить женщину, — продолжаю я. — Какой бы она ни была.

Я вздыхаю. На кухне тихо. Только холодильник урчит.

— С чего это вдруг? — он цыкает. — Неужели ты так легко и просто сдаёшься? Ты хоть постарайся, Позднякова. Думаешь ты особенная и тебе не надо стараться? Все остальные стараются, а ты нет?

— Ты не способен сейчас никого любить.

Он хочет перебить. Я останавливаю его лёгким движением руки, которую кладу поверх его ладони.

— Потому что ты всё ещё любишь свою жену.

Михаил замирает. Весь. Абсолютно. Даже пальцы, которые только что лежали на столе, перестают шевелиться. Его мутные глаза резко проясняются. Зрачки расширяются, поглощая радужку. По лицу пробегает едва заметная гримаса. Такая быстрая, что я могла бы и не заметить.

Но я замечаю.

Я будто вогнала ему иголку под коленную чашечку.

— Это не твоё дело, Позднякова, — хрипит он.

Голос его вздрагивает горем и страхом.

Он делает попытку подняться. Упирается руками в стол, отталкивается. Стул жалобно скрипит. Михаил приподнимается над сиденьем сантиметров на пять... и падает обратно. Равновесие не держит.

Я вскидываю руку. Вновь хватаю его за горячую сухую ладонь.

Сжимаю крепче.

Он смотрит на меня. В его глазах горит черная паника. Вот сейчас его глаза не лгут. В них нет ни насмешки, ни презрения, ни высокомерия. Только страх.

Он боится говорить о покойной жене. Боится вспоминать. Боится той боли, которая начинает вскипать в груди, подниматься к его горлу, которая заставляет не дышать.

Ему страшно. Очень страшно.

Но я безжалостна.

— Не лезь в мою голову, — рычит он, резко подавшись в мою сторону. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую его горькое дыхание. — Это не твоё дело.

— Ты сам сказал, — тихо, спокойно отвечаю я. Не отвожу взгляда. Не боюсь его грозного тона. — Прелесть сегодняшних признаний в том, что ты завтра о них совершенно ничего не вспомнишь.

Я должна его сейчас без жалости вскрыть и выпустить из его сердца черную тоску по любимой женщине. Только тогда он вновь сможет быть опять отцом, который так сейчас нужен Ксюше. Он должен прожить горе, утонуть в нём и выплыть.

Чтобы жить дальше, а иначе не выйдет. Иначе у него нет будущего. Я сейчас явственно понимаю без очищения сердца и души, он уйдёт вскоре за покойной женой.

Пауза. Он тяжело дышит. Его грудь под мятой рубашкой вздымается и опускается.

— Или… — я решаюсь на острую и опасную провокацию, которая может обернуться для меня либо безумной агрессией, либо... истинными откровениям, — или большой и страшный Мистер Медведь боится быть честным?

Он меня либо прибьёт сейчас. Либо позволит спасти его.

Глава 47

— И что же ты хочешь услышать о моей жене?

Я замираю. Всё же он меня не придушит на кухне и я буду жить.

Михаил сидит передо мной и смотрит на меня в упор.

— И что же ты хочешь услышать о моей жене? — его голос переходит на злой шёпот, пропитанный ненавистью.

Ко мне? К себе? К той боли, что отравляет его весь этот год? Или к жене, которая оставила его?

— Может быть, мне рассказать тебе о том, как в последние ночи её болезни я молился всем богам, чтобы они наконец её забрали?

Он горько усмехается.

Я не шевелюсь. Не моргаю. Не отвожу взгляд.

Он должен говорить. Должен высказать все эти страшные слова, которые разъедают его душу и сердце. Иначе сгниёт заживо.

— А может быть, мне тебе рассказать о том, что у Аллы в последние недели совсем не осталось сил, и она не могла уже кричать от боли? Только мычала.

Его голос становится ещё тише. Но у меня такое ощущение, что он ревёт. Кричит. Разрывается на части.

— А может быть, мне рассказать, — он в ярости вглядывается в мои глаза, — что обезболивающие ей перестали помогать? Или, может, мне рассказать о том, что она к концу никого из нас не узнавала? Не узнавала ни меня, ни нашу дочь, ни нашего сына, ни нашу внучку, никого!

Он повторяет по слогам:

— Ни-ко-го не узнавала.

Его начинает трясти. Мелкая, едва заметная дрожь пробегает по плечам, по рукам. Глаза увлажняются, в уголках собирается влага, но он не позволяет ей упасть. Сдерживает.

— Или давай я расскажу тебе о том, — он резко вырывает руку из моей ладони, упирается одной в стол, а другой в стену, и всё же встаёт.

Пошатывается. Нависает надо мной.

Я тоже поднимаюсь на ноги. Медленно. Не разрывая зрительного контакта. Мои колени чуть подрагивают, но я стою.

Он приближает своё лицо к моему. Я чувствую его горькое с нотками острого перегара дыхание и мясного бульона.

— Я ещё расскажу тебе, — шипит он, — что перед самой смертью не было никакого прощания с ней, как это показывают в ублюдских, лживых фильмах. Она так и не вспомнила, кто я такой. И перед самой смертью она прогоняла меня. Потому что она меня боялась. Боялась меня, боялась нашего сына, боялась нашу дочь.

Его голос срывается. Ломается.

— Может быть, мне рассказать, что от неё ничего не осталось? Только кожа да кости? Или давай я расскажу тебе, Верочка, как отвратительно пахнут умирающие люди? И сколько ты их ни мой, сколько ни натирай мылом, они всё равно будут пахнуть. Как подгнившая дыня.

Меня передёргивает от ужаса, который он пережил. От той бездны страа, боли и безумия, в которую он заглядывал шесть лет.

Михаила трясёт сильнее. Он сам не замечает, как в уголках его глаз собираются слёзы. Губы кривит гримаса боли.

— И знаешь, когда она умерла, — он пытается усмехнуться, но уголки губ ползут вниз, нижняя челюсть напрягается, — я выдохнул. Выдохнул и сказал: «Наконец-то».

Я поднимаю руку. Мне нужно коснуться его лица. Напомнить, что смерть жены — в