Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

Максим застывает. Его грудь тяжело вздымается.

— Никаких драк в квартире, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Хочешь почесать кулаки — делай это на улице. Ясно?

Максим шумно, как загнанный бык, вдыхает и выдыхает. Ноздри раздуваются. Он хмурится, смотрит на меня, потом переводит растерянный взгляд на самодовольного Михаила, потирает лоб ладонью.

— Так это... — начинает он, и голос его звучит глухо. — Это правда всё, что сказал папа?

Я открываю рот, но не успеваю издать ни звука. Максим опережает меня:

— Но он сказал, что тебя какой-то мужик бросил... — он сглатывает, смотрит на меня с новым, ещё более ошарашенным выражением. — Ты что... уже третьего нашла?

— Максим... — начинаю я, пытаясь улыбнуться. Улыбка выходит кривой, нервной. Я поправляю на груди сбившуюся ночную сорочку и инстинктивно скрещиваю на ней руки, прикрываясь. — Это... это и есть тот мужик, который меня как бы бросил.

— То есть, — медленно, с нажимом проговаривает Максим, переводя взгляд с меня на Михаила и обратно. — Он тебя бросил, но ты не даёшь мне набить ему харю? — он вскидывает бровь. — Или вы... сошлись? А как же твоё правило? Что женщина никогда не сходится с бывшими и никому не даёт второго шанса?

— Максим, всё очень сложно, — я чувствую, как горят мои щёки. — Тут так сразу всё и не объяснишь.

— Кар-ррр-раул! — оглушительный, сиплый вопль разрывает повисшую в спальне тишину.

В комнату шумно хлопая крыльями, влетает Гоша. Он делает круг над кроватью и приземляется прямо на изножье. Хохолок его стоит торчком, чёрные глаза-бусинки смотрят на Максима недоверчиво и настороженно.

Неужели не помнит того, кто купил его за кучу денег в зоомагазине на цокольном этаже?

— Кого там пр-ррр-ринесло? — выдаёт он свою коронную фразу, глядя на сына.

Максим смотрит на попугая. Попугай смотрит на Максима. Идиллия длится секунду.

— Гош... — только и выдыхает Максим. — Это же я.

Но Гоша уже не обращает на него внимания. Он резко поворачивает голову на сто восемьдесят градусов в сторону коридора, откуда доносится тихий, испуганный вздох.

Максим, почуяв неладное, мгновенно забывает про попугая. Он разворачивается и, широко шагая, выходит из спальни. Я слышу, как в гостиной испуганно ойкает Ксюша, а затем с силой захлопывается дверь гостиной.

— А это ещё кто? — возмущённый голос Максима доносится уже из коридора. — Я тебя видел. Выходи!

— О господи, — шепчу я и прижимаю ладонь ко лбу. Ладонь холодная, а лоб горит.

Оглядываюсь на Михаила. Он уже сел на край кровати, лениво потягивается, с хрустом разминает шею и плечи.

— А мне понравился твой сын, — одобрительно кивает он. — С характером. Мы с ним похожи в этом.

— Миша, — шиплю я. — Я тебя очень прошу, давай не усугублять ситуацию. Давай расскажем Максиму, как на самом деле обстоят дела. Без всех этих сплетен и глупостей.

Михаил смотрит на меня. Взгляд его тёмных глаз неожиданно становится серьёзным, без тени обычной насмешки.

— Хорошо, Вера, — кивает он. — Я буду максимально серьёзен.

Я ему не верю. Ведь в глубине его зрачковсё равно в вспыхивают нехорошие, лукавые искры.

— А ну открой дверь! — гремит из гостиной сердитый голос Максима.

— Не открою! — звонко, но с вызовом отвечает Ксюша. — Иди лучше подерись с моим папой, а меня оставь в покое! Мой папа любит драки, а я вот нет!

— Да не буду я с тобой драться! — в голосе Максима слышится искренняя растерянность. — С чего ты взяла? Ты же девчонка!

— Если ты не будешь со мной драться, — Ксюша, кажется, искренне недоумевает, — то зачем мне тогда тебе дверь открывать? Для чего?

— Просто... посмотрю на тебя! — Максим уже не рычит.

Я решаю, что пора вмешаться, но у самой двери спальни меня нагоняет Михаил. Его пальцы мягко, но настойчиво смыкаются на моём запястье, заставляя остановиться. Это прикосновение теплое и сухое.

— Твою дочку надо спасать, — шепчу я, пытаясь выдернуть руку. — Она там ляпнет что-нибудь...

Михаил не согласно качает головой и усмехается.

— Пусть знакомятся, — говорит он тихо, — и никого там не надо спасать.

— Я тебе всё равно не открою! — доносится из-за двери упрямое ворчание Ксюши. — Ведь если ты узнаешь, что я натворила, то точно полезешь драться!

Наступает тишина. Я замираю, прислушиваясь. Миша тоже слушает, склонив голову набок.

— А что ты успела натворить? — голос Максима звучит настороженно, но уже без прежней агрессии.

Пауза затягивается. Я слышу, как за дверью скрипит диван. А затем тихий, но отчётливый голос Ксюши:

— Я хотела убить твою маму… И наших… наших…

— Кого?

— Братиков… Или сестричек… А, может, там сразу братик и сестричка? Не знаю…

Глава 50

Я разливаю кофе по чашкам из белого фарфорового кофейника с тонким длинным носиком. Пар поднимается тонкими струйками, пахнет жжёным сахаром и корицей. За окном уже вовсю светит солнце, блики прыгают по столешнице, по хрустальной вазочке с клубничным вареньем и тарелке с блинами.

Ксюша на меня не смотрит.

Она сидит, сгорбившись, и нервно ковыряет ногтем угол стола. Губы искусанные, припухшие, взгляд направлен куда-то между тарелкой со свежими блинчиками и банкой клубничного варенья. Волосы растрёпаны, на щеке — розовая полоска от подушки.

Михаил же невозмутим.

Он сидит напротив меня. Рукава мятой рубашки закатаны, открывая мощные предплечья. И он чинно, по-профессорски, поедает яйцо всмятку.

Маленькой ложечкой он аккуратно ныряет вглубь, зачерпывает жидкий, оранжевый, маслянистый желток вместе с кусочком нежного белка. Отправляет в рот. Медленно жуёт. Прикрывает глаза от удовольствия.

Максим с нами так и не сел.

Он стоит у окна кухни, привалившись пятой точкой подоконнику. Ноги скрещены, руки тоже. Белая футболка обтягивает грудь, которая за этот год в Болгарии стала шире.

Видимо, начал ходить в тренажёрный зал.

Русые волосы чуть длиннее, чем я привыкла, падают на лоб. Он смотрит напряжённо: то на Ксюшу, которая усиленно делает вид, что она тут просто декорация, то на Михаила, который с наслаждением выскребает последние остатки яйца.

Наконец, Максим не выдерживает.

— Значит, она тебя пыталась убить? — Голос у него низкий, с хрипотцой. Он не кричит, но от этого вопроса у меня по спине бегут мурашки. — Убить и абортировать, — он кривится, — а ты вместо того, чтобы вызвать полицию…

Он делает паузу, смотрит на меня в упор. Серые глаза недоуменные и обеспокоенные:

— Ты её... накормила и спать уложила? Так, мама?

Я тяжело вздыхаю. Отставляю кофейник в сторону, он глухо стукается о столешницу. Придвигаю две чашки — одну к Михаилу, другую к Ксюше. Ксюша дёргается,