Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

— Максим, — начинаю я, но он меня перебивает.

— Потом пришёл он. — Максим резко указывает рукой на Михаила. Тот как раз доедает яйцо, аккуратно кладёт ложечку на блюдце и тянется к салфетке. — Вместо того чтобы отправить его вместе с дочкой-психопаткой восвояси, ты... — Максим шумно выдыхает. — Ты его тоже накормила и спать уложила?

— Ну, я бы не сказал, что она меня прямо уложила спать, — вдруг подаёт голос Михаил.

Я стреляю в него взглядом. Он вытирает уголки рта салфеткой, комкает её и кладёт на стол. Совершенно невозмутим. Доволен, как сытый медведь.

— Она бросила меня на полу кухни, — продолжает он, и в голосе проскальзывают нотки обиды. — И ушла спать.

Он отставляет рюмку-подставку с пустой скорлупой в сторону.

— А потом я, — Михаил поднимает на Максима глаза, в тёмных глазах пляшут искры лукавства, — храбро и коварно пробрался к ней в спальню. И лёг к ней под бочок.

Я делаю глоток кофе. Обжигаюсь. Горько.

— Миша, — внутри у меня начинает клокотать, — я же тебя просила быть серьёзным.

— И ты его не выгнала, — уточняет Максим, и брови его ползут вверх, — когда он залез к тебе в кровать... голым?

— Я был в трусах, — спокойно, даже с достоинством, отвечает Михаил.

Он тянется к стопке блинчиков, левой рукой, той, что ближе к тарелке. Аккуратно отделяет верхний, самый румяный, складывает его вчетверо, макает в варенье и отправляет в рот.

— Мужчина в трусах, — жуя, добавляет он, — не считается голым.

— Да ты что? — Максим вскидывает бровь, и в голосе появляется опасная, ехидная нотка. — А если бы я в одних трусах залез в кровать к твоей дочери?

Михаил перестаёт жевать.

С набитым ртом он медленно, очень медленно, разворачивает голову в сторону Максима. Жуёт. Проглатывает. Взгляд тяжёлый, ревнивый.

— Это моя дочь, — бубнит он с нажимом.

— А это моя мать, — отвечает Максим.

Михаил апивает кофе. Маленький глоток, ещё один. Ставит чашку на блюдце с едва слышным звоном.

— Это совершенно другая ситуация, — произносит он наконец.

— Ха! — Максим коротко, зло смеётся. — Другая ситуация. Хотел бы я посмотреть на твоё лицо, если бы ты зашёл в спальню к дочери, а там я в одних трусах обнимаю Твою дочь.

Я перевожу взгляд на Ксюшу.

Она сидит красная, как тот помидор. Красная шея, красные уши, красные щёки. Она не знает, куда себя деть. Хватает капюшон своей серой толстовки и натягивает его на голову, пытаясь спрятаться. Ткань натягивается, скрывая её лицо.

Потом, через секунду, она так же резко стягивает капюшон обратно на плечи, смущённо трёт нос и хватается за чашку с кофе. Прячется за фарфором.

Михаил смотрит на Максима с прищуром.

— Ты мою дочку знаешь всего час, — в его голосе прорезается настояща отцовскя ревность, — а уже собрался лезть к ней в кровать?

— А по твоим словам, у тебя с моей мамой ничего не было и нет, — легко парирует Максим, ухмыляясь, — но ты всё равно проснулся в её кровати в одних трусах.

Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

— И я должен во весь этот бред поверить? — Максим качает головой. — Ты хотя бы имей смелость признать, что встречаешься с моей матерью.

— Милый, — наконец подаю я голос.

Голос мой звучит устало, но твёрдо. Максим переводит взгляд на меня.

— Миша не врал, когда говорил, что между нами ничего не было и нет. — Я смотрю сыну прямо в глаза. — Вся эта ситуация — лишь результат нескольких... недоразумений.

Я аккуратно откусываю уголок сложенного блинчика. Сладко, маслянисто, тает во рту.

— И вообще, — добавляю я, прожевав, — у Михаила есть невеста. У него скоро свадьба.

— Всё верно, — кивает Михаил. — У меня есть невеста. — Он поворачивается к Максиму. — А у твоей мамы есть какой-то... Юрочка.

— Какой-то Юрочка? — Максим медленно выдыхает. — Этот Юрочка мой отец.

Михаил перестаёт жевать.

— Ты ещё и жениться собрался? — добавляет Максим, глядя на меня с новым приливом возмущения.

— Так, — Михаил откладывает надкусанный блинчик и с размаху бьёт своей широкой ладонью по столу.

Чашки подпрыгивают, моя чайная ложка падает на пол. Ксюша вздрагивает и вжимает голову в плечи.

Михаил переводит на меня сердитый, даже возмущённый взгляд.

— А с этого момента, пожалуйста, поподробней, — чеканит он. — Что значит «Юрочка» — это его отец? То есть Юрочка — это твой бывший муж?

Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде я читаю что-то новое. Не насмешку, не высокомерие. Абсолютное, чистое, мужское непонимание.

— Разве Юрочка — это не твоя новая большая любовь, с которой вы очень любите... остренькое? — В его голосе появляются ядовитые, ревнивые нотки. — Ты зачем меня обманула?

— А я тоже им не верю, — тихо, но отчётливо подаёт голос Ксюша.

Мы все трое поворачиваемся к ней. Она смотрит на Максима испуганными, но упрямыми глазами. Чашку с кофе она сжимает крепко-крепко.

— Что между ними ничего нет, — поясняет она. — Но, — она делает маленький глоток кофе, морщится, — у папы правда есть невеста. Её зовут Снежана.

Максим смотрит на неё. Ксюша под его взглядом краснеет ещё сильнее, но не отводит глаз.

— И она... — Ксюша запинается, но заканчивает: — И она моя подруга.

На кухне повисает пауза. Слышно, как за окном чирикают воробьи. Как капает вода из кран.

Кап-кап-кап. Надо бы вызвать сантехника. Или заставить Мишу чинить кран? Интересно, он умеет?

— Ты зачем меня с Юрочкой обманула? — Михаил снова смотрит на меня.

Снежана его сейчас совершенно не интересует.

Он подаётся в мою сторону, наклоняется через стол, чтобы глубже заглянуть в мои глаза. Чтобы не упустить ни тени, если я снова солгу. От него пахнет кофе, блинчиками и вареньем.

— Ты что, — говорит он тихо, почти шёпотом, — хотела, чтобы я тебя заревновал? После того, как я тебя в твоём кабинете отшлёпал?

Я замираю.

Я чувствую, как жар заливает мои щёки, шею, уши. Воздух в лёгких кончается.

Миша резко замолкает.

До него доходит. Он понимает, что ляпнул лишнего перед моим сыном

— Миша, — шиплю я, и голос мой дрожит от ярости и стыда. — Я тебя прибью. Честное слово.

— Я не виноват, — шепчет он в ответ, виновато и как-то по-детски. — Я ещё не протрезвел.

Максим у окна делает глубокий вдох и такой же шумный, глубокий выдох. Смотрит перед собой, в одну точку, но я вижу, как под загаром проступает румянец. Он дико смущён. Ещё бы.

Он трёт лоб ладонью, потом проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

— Так, ладно, — наконец выдавливает он. Голос тихий, севший. — Я сделаю вид, что ничего этого