Греховные игры - Кристин Буони

Одежда исчезла с нас в вихре рук. Ткань осела на пол, чёрно-серым шлейфом, ведущим к кровати. Мы рухнули на матрас, и я перекатилась на спину, приподнявшись на локти, наблюдая, как он смотрит на меня. Его взгляд... Он будто ел меня глазами. Смотрел так, что я вспыхнула вся — от кончиков пальцев до внутренностей.

Я медленно провела рукой между ног, дразня его. Дразня себя. Показывая, что хочу — и как сильно. Он выдохнул глухо:

— Блядь…

В следующий миг он уже был на мне. Его рука обхватила основание его члена, он наклонился, провёл головкой по моему клитору — медленно, томительно. Я зажмурилась, вцепившись в его плечи. Он продолжал — вниз, вверх, снова по клитору, снова вниз, будто нарочно сводя меня с ума.

Я застонала, низко, хрипло, кусая губу, пока ноги дрожали от напряжения. Это было грязно. Неправильно. Он пытался разрушить меня неделями. Но, чёрт, как же мне этого хотелось.

Когда он опустил свой член ко входу и медленно вошёл, я напряглась — он был больше, чем я ожидала.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Ты мне доверяешь?

— Да, — выдохнула я, обвивая его руками.

Он выскользнул и снова вошёл — медленно, растягивая меня, подстраиваясь под моё тело. Движения становились глубже, сильнее.

— О, боже… — вырвалось у меня, когда я вцепилась ногтями в его спину. — Ещё… Ещё…

Он ускорился. Его толчки были точными, почти болезненно сладкими. Потом его рука опустилась между нами, и он снова стал тереть мой клитор — быстро, умело.

Я больше не могла держаться. Всё внутри напряглось, сжалось, и с криком я кончила на его члене, выгибаясь, прижимаясь к нему, теряя контроль.

— Блядь… — выдохнул он, дрожа, всё ещё двигаясь внутри. — Я чувствую, как ты кончаешь…

— О, боже, — вскрикнула я, снова содрогнувшись вокруг его члена. — Мав…

Он издал низкий рык, когда начал двигаться быстрее, мое тело задрожало под ним. Его дыхание становилось все быстрее и быстрее, пока он не начал задыхаться и хрюкать, а затем он вытащил член, чтобы кончить мне на живот, член дернулся против мягкой кожи там.

Он прижался нежным, но яростным поцелуем к моему лбу, прежде чем отстраниться, чтобы схватить пачку салфеток с прикроватного столика. Я осталась неподвижной, ошеломленно наблюдая за пульсирующими мышцами его тела, пока он нежно очищал мой живот.

Закончив, он бросил салфетки на стол и рухнул рядом со мной, все еще тяжело дыша. Я уставилась в потолок широко раскрытыми глазами, не зная, что сказать или сделать.

— Это было, эээ... неожиданно, — наконец пробормотала я.

— Ни фига себе, — пробормотал Маверик.

— Я всегда думала, что ты... — я запнулась на полуслове и начала снова. — Ты ненавидишь меня. Ты ненавидишь меня с тех пор, как мы встретились.

Он не ответил.

— Ты когда-нибудь скажешь мне, почему? — продолжила я. — Или ты просто продолжишь меня ненавидеть?

— Кэри...

— Нет, я серьёзно, — я приподнялась на локте и посмотрела на него. — Я уже несколько недель схожу с ума, ломая голову. Почему ты так меня ненавидишь? Неужели всё дело только в том, что я врезалась в твою машину?

Маверик отвёл взгляд, провёл ладонью по щеке.

— Я не думаю, что сейчас подходящее время для таких разговоров.

— Извини, но я думаю, ты мне должен ответ, — сказала я горячо, выпрямляясь. — Ты неделями издевался надо мной из-за этой грёбаной машины, и я...

Он перебил меня, рявкнув:

— Это была не просто грёбаная машина!

Я замерла. Мои глаза расширились, и я отодвинулась.

— Что ты имеешь в виду?

— Долгая история, — пробормотал он.

— У нас ещё куча времени до комендантского часа. Так что я более чем готова выслушать каждое чёртово слово. — Я сложила руки на груди. — Ты знаешь, что я права. Я заслуживаю объяснение.

Он тяжело выдохнул и сел ровнее, по-прежнему не глядя мне в глаза.

— Помнишь ту игру в «Правду или действие»?

— Ты имеешь в виду вопрос о твоём брате? — нахмурилась я.

— Да. Джулиан.

— Ты сказал, что это твоя вина, что он умер...

Его челюсть напряглась.

— Потому что это так.

— Что ты имеешь в виду?

Он долго молчал. Я не торопила, просто ждала. И наконец он заговорил:

— Он очень долго боролся с дерьмом в своей голове, — сказал он. — Я имею в виду настоящую депрессию. Он был... другим. Погружённым в себя. И ничто, чёрт возьми, не помогало. Мы все старались, я пытался. Но...

Я кивнула, поджав губы. Его голос звучал сломленным.

— А потом... он будто вдруг стал прежним. Весёлый, добрый. Как будто всё прошло. Продолжалось несколько дней. И я, дурак, решил, что всё в порядке. Что мы выкарабкались. — Его пальцы дрожали. — Однажды он пришёл ко мне и спросил, знаю ли я код от родительского сейфа. Сказал, что хочет взять мамино украшение — для девушки на выпускной. Оно, мол, подходит к её платью. Я... я знал код. Видел, как мама его набирала. И я сказал ему.

У меня сжалось сердце.

— Но он не за украшением пришёл?

Маверик покачал головой.

— В сейфе лежал папин пистолет. Он взял его... и...

Он не договорил. Его голос сорвался. Он отвернулся, чтобы я не видела его лицо, но мне хватило взгляда на его руки — он сжимал край одеяла до побелевших костяшек.

— Так он... умер? — спросила я тихо, почти шёпотом.

— Да. И, оказывается, когда человек в глубокой депрессии внезапно становится счастливым — это не всегда хорошее. Это, блядь, может означать, что он принял решение. Смирился. Попрощался.

Он сглотнул, пытаясь говорить дальше.

— Это, говорят, часто бывает... перед суицидом.

Я протянула руку и сжала его ладонь.

— Мав... мне так жаль. Но ты же не мог знать. Тебе было пятнадцать? Шестнадцать?

— Да. Но этого возраста было достаточно, чтобы понять, что что-то не так, — выдохнул он. — Если бы он и правда хотел это ожерелье, почему не спросил код у родителей? Почему спросил у меня? Я должен был понять...

— Маверик... это не твоя вина, — прошептала я. — Ты был ребёнком. Он обманул всех, не только тебя.

— Но я всегда думал иначе, — глухо сказал он. — Всегда.

— Я понимаю. Правда. Но я обещаю тебе — это не твоя вина. — Я сжала его руку крепче. — И, послушай, если когда-нибудь захочешь снова поговорить об этом... я рядом. Я могу не знать, что говорить, но я умею слушать.

— Тебе не обязательно говорить такие вещи, — буркнул он. — Мы же не друзья.

— Я говорю, потому что хочу, — твёрдо