Вкус твоих ран - Виктория Альварес

— Ты права, именно так они и скажут. Почему они так стараются убедить меня вступить в ряды кубистов, если знают, что меня совсем не интересует это направление?

— Может, у них верный глаз, — пожала плечами Эмбер. — Наверное, они заметили, что у тебя есть для этого стержень, хоть ты сама и не подозреваешь об этом.

Вероника покачала головой. Лицо ее приобрело мрачное, почти подавленное выражение.

— Какая ирония… Два года назад я уехала из Оксфорда, чтобы обрести себя среди французской богемы. Я верила, что на Монмартре, наконец, найду понимание, смогу быть самой собой… — она пнула камешек, который покатился к отвалившейся голове какой-то статуи. — Но дело в том, что со своими приятелями из Бато-Лавуар я чувствую себя точно также, как и в Англии, где друзья дяди Александра смотрели на меня с осуждением за то, что не такой должна быть добропорядочная мисс. Для Оксфорда я слишком несдержанна, а для Парижа недостаточно революционна, — девушка разочарованно вздохнула. — С ума сойти можно.

— А почему бы тебе не быть просто Вероникой Куиллс? — спросила Эмбер, что заставило девушку отвести взгляд от каменной кладки. — Почему ты считаешь себя обязанной что-то кому-то доказывать, чтобы чувствовать себя счастливой?

Удивительно, но она никогда об этом не задумывалась. Вероника открыла рот чтобы ответить, но не нашла что сказать. Может потому, что все люди через это прошли. А, может потому, что она никогда не была особенной, а лишь одной из многих.

— Не понимаю, зачем ты покупаешь кисти, — продолжила Эмбер. — Ты так экспрессивна, что лучшие работы рисуешь выражением своего лица каждый раз, когда говоришь. — Вероника улыбнулась, услышав такие слова. — Если хочешь знать мое мнение, то я бы сказала, что ты теряешь время. Великие художники никогда не нуждались в правилах, писаных для остальных, они создавали свои собственные.

— Я никогда не смотрела на вещи с такой стороны, — признала Вероника, ощутив вдруг воодушевление. — Но, думаю, ты попала в самую точку: может, решение как раз и заключается в том, чтобы сделать что-то по-настоящему свое, когда вернусь в Париж, и тогда все посчитают меня настоящим бунтарем.

— Ну, наконец enfant terrible[1], — Эмбер перелезла через еще одну груду обломков и подошла ближе. — Я могу помочь тебе, если хочешь.

— Я была бы тебе очень благодарна. Ты действительно потрясающая модель, хоть и не…

Голос ее затих, когда Эмбер, не отрывая взгляд от лица подруги показавшийся той странным взгляд, протянула ладонь и провела Веронике по щеке. Видя Эмбер так близко, Вероника снова подумала о том, какие красные у нее губы, и что если бы она все еще рисовала в Бато-Лавуаре, то пришлось бы смешать для них новый цвет.

— Что ты…? — начала она, но слова оказались поглощены ртом Эмбер.

Сказать, что Вероника была удивлена, все равно, что не сказать ничего. Она была так изумлена, что не среагировала даже тогда, когда Эмбер подошла еще ближе, запустила пальцы в ее непокорную шевелюру и стала целовать с большим нетерпением.

— Эмбер, — едва дыша проговорила Вероника, — Эмб… — и вновь слова заглушили губы со вкусом странной смеси меда и табака, которые, как осознала девушка, оказались более искусными, чем любые другие, когда-либо целовавшие ее. Даже сам Лайнел, являющийся экспертом в подобных делах, не обладал таким мастерством. — Погоди… подожди минутку, — удалось, наконец, вымолвить Веронике, отстранив немного Эмбер. — Это не…

— Что, недостаточно революционно? — закончила за нее Эмбер, улыбаясь, что удивило Веронику еще больше. — Надо же, а я-то думала, что открою тебе целый мир. Думаю, нам стоит вернуться в гостиницу и …

— Нет, я не это имела в виду, — поспешно возразила Вероника. — Когда я говорила о твоей помощи, то вовсе не думала о… Я вовсе не из таких женщин, я никогда не…

— Я так и поняла. Да я рассветы видала бледнее, чем румянец на твоих щеках.

Ошеломленная Вероника приложила к щекам ладони и отвернулась, Эмбер же рассмеялась. Сердце билось так, что едва не превратило ребра в лохмотья. «Это от стыда, — убеждала она себя. — От чего же еще?»

— Послушай, мне жаль, что я создала у тебя неверное впечатление о себе, но, по-моему, мы видим наши отношения в разном ключе, — произнесла девушка, тряхнув головой. — Не буду отрицать, что в последнее время я очень сблизилась с тобой, но я всегда считала тебя чем-то вроде… родственной души, единомышленника…

— Именно так и я тебя вижу, — с еще большей непринужденностью ответила Эмбер. — Что ничуть не помешало мне провести последние дни умирая от желания сделать то, что я сделала.

— Но с чего ты вообще взяла, что я могу быть заинтересована в…? Я имею в виду, что такие вещи, наверное, заметны? Почему ты решила, что мне захочется чего-то такого?

— Именно потому, что ты сама мне недавно сказала: я способна читать твои мысли.

Шокированная еще больше Вероника даже не успела ничего сказать: до них вдруг донесся глухой шум приближающихся к церкви шагов. В любых других обстоятельствах подобный звук показался бы безобидным, но сейчас у нее буквально кровь застыла в жилах. Девушка увидела, что Эмбер тоже напряглась, но ограничилась лишь тем, что поднесла палец к сомкнутым губам, призывая к молчанию, и жестом поманила Веронику следовать за ней.

Проклиная себя за неосмотрительность, девушка бесшумно поспешила за подругой по крутым, уходящим вглубь помещения лестницам. Как она и предполагала, лестницы вели в склеп, куда едва проникали лучи солнца. В темноте невозможно было разглядеть что-либо, кроме каких-то бесформенных очертаний, Эмбер тянула ее за руку, увлекая за собой все дальше.

Постепенно шаги стихли. Девушки застыли на несколько секунд, спрятавшись за чем-то, похожим на статую, пока до них не донесся звук, приведший Веронику в ужас: визитеры начали карабкаться по груде обломков.

— Вот дерьмо, — произнесла Эмбер. Вероника заметила в ее руке отблеск металла и поняла, что та вытащила пистолет из внутреннего кармана. — Замри.

— Может, это просто парочка любопытных, — едва слышно сказала Вероника. — Карловы Вары переполнены туристами… Может, кому-то захотелось прогуляться по холмам и …

— Умолкни, — тем же тоном произнесла Эмбер. — Я уже не доверяю даже собственной тени.

Вероника послушалась. Сейчас, опираясь руками о плечи Эмбер, сжавшись в комок на покрытом пылью и паутиной полу, девушке трудно было представить, что несколько минут назад она трепетала от ощущения губ подруги. Глаза постепенно привыкали к темноте, и Вероника стала разглядывать покрытые каменными плитами стены склепа. Некоторые плиты превратились в обломки, и девушка с отвращением заметила, что сквозь дыры виднелись кости, завернутые