Мастер Ночи и белая кошка - Дарья Нико

Дархад покосился в сторону Эрфарин. Супруга в волнении перебирала пальчиками ткань юбки.

— Мы потратим некоторое время, чтобы прибыть к вам, — как нечто само собой разумеющееся, произнес Мастер Ночи. — К тому моменту я хочу иметь первые отчеты. Мы ведь поедем?

— А можно? — встрепенулась девушка, потому что последний вопрос уже оказался обращен именно к ней.

— А ты бы хотела?

— Да.

— И ждать бы не хотела?

— Нет.

— Тогда поедем, — как всегда твердо ответил Дархад. И вновь вернул внимание проректору. — Мы будем чуть больше чем через час.

Мастер Ночи, не дожидаясь никаких ответных фраз, прервал связь.

— Что такое?

Эрфарин поняла, что неотрывно смотрит на мужа, но даже то, что он это заметил, не смогло ее заставить отвести взгляд.

— Немного не ожидала. Все-таки проректор одной из лучших Академий…

— Можно было связаться и с ректором, — весьма просто рассудил Дархад, — но, насколько знаю, он сейчас в столице нашего славного Королевства.

Жена как-то слабо хохотнула и покачала головой. Мужчина не совсем понял ее реакцию.

— Погоди… Как мы поедем? — встрепенулась Эрфарин, решив не заострять внимания на том, что такие вот разговоры с проректорами Академий города для нее — нечто за пределами нормального. — Сейчас ведь все еще день. И солнце…

Дархад усмехнулся.

— Поэтому если ты не будешь против, то оставим шторы в салоне кареты закрытыми.

Эрфарин не сразу поняла, а потом тихо рассмеялась. Тревога немного отпустила.

— Спасибо.

Мастер Ночи улыбнулся ей в ответ.

Глава 10

Дархад приказал вознице поторопиться, и тот, ловко управляя лошадьми, заставил карету стремительно понестись прочь от поместья Фатеас.

— Прости, — пробормотала Эрфарин, с тревогой поглядывая на то, как тончайшие солнечные лучи пробиваются внутрь салона.

Она очень тщательно поправила шторки на окнах. И увидела, как Дархад проследил за этой суетой. Он сохранял самый невозмутимый вид. Будто бы не ему грозила опасность от дневного светила.

— Возможно, мне следовало поехать одной… — запоздало очнулась девушка.

— Нет, одна ты точно никуда не поедешь, — категорично ответил муж. — Я не намерен упускать тебя из виду. Тем более раз вокруг тебя творится харды знают что. Я хочу знать подробности. Все подробности. Мне так будет легче понять, от чего именно тебя защищать.

Эрфарин помолчала, явно что-то обдумывая. И, приняв решение, заговорила:

— Дедушка сам выстроил наш Торговый дом с самого начала. Мы торгуем чернилами, писчей бумагой и всевозможными письменными принадлежностями. Мы даже имеем право торговать бумагой с гербовой печатью, поэтому можем работать с городскими управлениями и канцеляриями.

— Да, это же вы торгуете невиданной красоты письменными наборами, — припомнил муж, с чем именно ассоциируется фамилия Рамхеа.

Дархад, кажется, видел несколько предметов. Вроде бы помощник Гильдмастеров, Армант, чем-то таким пользуется. Мастер Ночи это знал лишь потому, что Теффа как-то показывала красивой отделки перо и говорила, что стоило бы купить всем такие же…

Эрфарин спешно подтвердила слова супруга.

— Дедушка всегда любил красивые вещи. И ему всегда казалось недостаточным, что писать приходится обычными вещами. Он как-то увидел в столице в музее наборы, которыми пользуется королевский двор. И захотел делать подобное. Поэтому в нашем штате появились ювелиры. И дом стал торговать очень дорогими и статусными вещами. И так как дела шли успешно, то появился неизбежный вопрос о том, кто должен быть наследником. И им неизбежно стал единственный его сын, мой отец.

Эрфарин замолчала на секунду. Извечный городской шум — стук копыт, шорох колес, чьи-то громкие возгласы, редкое ржание лошадей, выкрики уличных торговцев, звонкие голоса мальчишек и девчонок, что раздавали бесплатные газеты горожанам, — все это оставалось за пределами салона кареты. И одновременно слишком навязчиво пыталось сюда просочиться. А девушке отчего-то было неуютно.

Воспоминания об отце оказались прочно связаны со всеми последствиями, со всей болью и стыдом, что пришлось пережить их семье. И с тем, как повели себя другие люди. Те самые, которые, возможно, тоже сейчас едут в каретах или идут по этим улицам.

Глупость, конечно, но Эрфарин отчего-то не хотелось соприкасаться с городом из-за них. Хотя в чем виноват сам город… Она любила Карда-Ормон, но теперь на эту любовь легла тень.

— Дедушка правда очень старался привлечь отца к делу, — продолжила она свою речь. — Даже когда у отца проявилась игровая зависимость, даже когда обнаружились первые крупные долги. Казалось, что все это можно как-то решить и при этом скрыть от общественности. Не получилось, конечно же… Зато дедушка умело скрывал свою болезнь. Кажется, он сам ее отрицал до такой степени, что потом она набросилась на него за один раз. Врачи сказали, что должны были быть признаки, что нужно было обратиться раньше… Началось долгое лечение. Недешёвое. А затем стало ясно, что надо ехать на север, в госпиталь Берта Хизгата. Дедушка сопротивлялся, но мы его уговорили. Он уехал, а дела остались здесь, в этом городе. И он выписал доверенность на «первый родственный круг». Это супруги, родители, дети и первое поколение внуков.

Эрфарин вздохнула глубоко.

Дархад явно захотел что-то сказать, но она жестом его остановила.

— Мы не сразу поняли, да и не сразу поверили. Отец, получив полный доступ к счетам, проиграл колоссальную сумму. Но мы бы пережили даже ее, если бы дедушка был здесь и сам управлял делами. Но лечение затянулось. А отец продал первые два магазина.

Она вновь замолчала. Вновь поправила шторку, хотя та не сдвинулась ни на тайт.

— Знаешь, я никогда не могла подумать, что крах может быть столь стремительным и унизительным. Давно скалящиеся враги, давно затаившиеся конкуренты — они хлынули волной, они отрывали по куску, они впивались зубами все глубже…

Дархад внимательно слушал супругу. На ее красивом лице отражалась горечь и, пожалуй, некое неверие. Должно быть, она в силу собственных качеств не предполагала, что в других может быть столько жестокости.

— Я понимаю, — с крайне осознанным видом кивнула она своим словам и мыслям и очень тщательно расправила юбку на коленях, хотя та выглядела безупречно. — Я понимаю, что, с точки зрения простого рабочего, мои речи звучат нелепо. Ведь у меня все еще есть родовой особняк, мне даже есть на что кушать, и есть вот эти платья. Всего этого нет у очень многих людей… Вот только родовой особняк заложен, еда стала самой скромной, а все платья — это роскошь прошлого. Это последний блеск некогда очень обеспеченной семьи.

Мастер Ночи не сразу нарушил повисшую тишину.

— Что сказал закон, когда ваш отец начал продавать имущество?