Измена. Не знала только я - Аника Зарян

легкой, идеально поставленной улыбкой. — Мы не принадлежим себе. Мы — публичные люди. Игнорировать это — значит позволить другим писать нашу историю за нас. А мы можем написать ее сами. Так, как это будет выгодно нам.

Она приподнимается на цыпочках ко мне, почти касаясь губами моего уха.

— Представь, — шепчет она, — ты выходишь в студию. Не оправдываешься, а начинаешь исповедь. Говоришь о долге, о верности, о любви. О человеческом достоинстве. О том, как годами пытался спасти женщину, которая сама не хотела спасаться. О том, как сам чуть не сгорел в этом аду.

Отстраняется, разворачивается на пятках и идет к кровати. Грациозно опускается на самый краешек и, вытянув спину, невесомо улыбается:

— И о том, как встретил человека, который дал тебе силы снова дышать. Не о любовнице, Дим. Ты расскажешь о второй половинке. Ты превратишь грязную сплетню в историю о силе духа и настоящей любви, которая побеждает все.

Смотрю на неё и не могу понять свои чувства. Она звучит гипнотически. До невозможного убедительно. Молчу.

— Люди верят в красивые истории. Им нужны герои. Ты будешь героем. — она делает легкий, почти незаметный кивок головой. — Соглашайся, родной. Сделай это первым, пока они не пошли за ответами к Вере.

— Вера не согласится на это. — отвечаю без сомнения. — Она не такая.

— Ты в этом уверен? — говорит без тени злорадства. — Уверен, что знаешь, какая она теперь?

Холодная, рациональная фраза Виты бьет наотмашь.

Не знаю, бл*ть.

Не знаю я, какая она теперь.

Вера теперь та, кто без сомнения указала на дверь собственной дочери.

— А если ей тоже уже предложили? А если она уже согласилась?

Я не могу знать этого наверняка, ведь о том, что они писали Вите и Свете, тоже не знал. Получается, я сейчас из-за своей гордости могу проиграть в куда большей войне, чем развод.

И атака — единственный шанс выиграть.

— Хорошо, — выдыхаю я, закрывая глаза.

— У-и-и-и, — пищит Света, хлопая в ладони.

— Я так горжусь тобой, — шепчет Вита, прижимаясь ко мне. — Ты делаешь правильный выбор.

Хотелось бы и мне в это поверить...

Глава 29

Три недели спустя.

Звонок от Александра поступает, когда я уже в машине — еду на контрольный визит к Власову.

— Вера Николаевна, проверьте, пожалуйста, входящие.

Смахиваю экран вверх, перехожу в мессенджер. В чате с управляющим — одно сообщение, ссылка.

— Что это, Александр?

— С нами связалось СБ «Элпром-Медиа». Как вы уже успели ознакомиться, у нас там контрольный пакет акций. И... Скажем так, это лучше один раз увидеть.

До клиники ехать еще примерно полчаса. Сбросив вызов, надеваю наушники и перехожу по ссылке.

Сначала в кадре появляется заставка шоу и крупными буквами — его название: «Судьба звезды». Затем — лицо ведущей, добродушное и одновременно до приторности сочувственное. Следом — кадры хроники: Дима в детстве, он и я на одной из красных дорожек, счастливые, улыбающиеся. Наши свадебные фото. Света маленькая на руках у Димы.

А потом...

Потом камера выхватывает темную фигуру в студии. Софиты включаются и освещают квадратное кресло: Дима сидит, откинувшись на спинку и смотрит на огромный экран справа от себя.

Мотаю головой в немом недоумении. Что это? Зачем?

Ведущая произносит несколько вступительных фраз и передает слово Диме. Тот начинает говорить что-то про самоотверженность в любви. Про то, как он тяжело переживал болезнь любимых людей.

Никакой конкретики, общими фразами, но так, чтобы не оставалось сомнений: он — мученик, взваливший на свою спину неподъемную ношу. Всё это действо сопровождается очень грамотным и трогательным монтажом. А от музыки, которую выбрали для сопровождения видеоряда, по телу расползаются мурашки.

— Приехали, — говорит водитель. Он ждет, что я выйду из машины, но нет — я не в силах не то, что с места сдвинуться. В эту минуту я не могу даже оторвать взгляд от происходящего на экране.

Знаю, что водитель меня больше не потревожит и будет спокойно ждать — такие правила в этом премиальном такси-сервисе.

Замерла. Не дышу.

Монтаж.

В кадре — другая комната. В кресле-двойнике первого — моя дочь.

— Мне было очень тяжело это осознать, — голос Светы дрожит, а в голубых глазах застыли капельки слёз. — Но я видела, как мама медленно угасает. Она перестала быть той, кого я знала всё свое детство. Она живет в каком-то своём мире, полном страхов и паранойи. Всё, что её интересует — её таблетки. Это уже не моя мама... Это очень страшно.

Ледяная волна прокатывается по спине. Не могу и не хочу осознавать то, что вижу. Я словно попала другую реальность — самую безжалостную из всех возможных.

Меня начинает бить мелкая дрожь.

Кладу телефон на колени и сцепляю пальцы в замок, чтобы успокоиться.

Монтаж: и в кадре теперь Виолетта — безупречная, собранная, в элегантном костюме цвета беж, с выражением спокойной, мудрой одухотворенности на лице.

В той же комнате, что и Света, но она там одна. Видимо, их снимали по очереди.

— Как специалист, я могу подтвердить: у Веры тяжелое пограничное расстройство личности, усугубленное детской травмой. Болезнь свекрови стала для неё триггером. Дима делал всё возможное, чтобы помочь ей. Но, к сожалению, болезнь эта очень коварная, она не щадит никого.

— Вы говорите, Дмитрий делал. — слышен голос интервьюера. — А делает ли он что-то сейчас? Поддерживает ли связь с матерью своей дочери? Помогает ли ей?

— Дима очень благородный человек. Я восхищаюсь его самоотверженностью и добротой. Дима оставил Вере всё, включая дом, в котором они жили. И, конечно, он ей помогает финансово. Вера не работает и продолжает жить в их доме.

— И вы с этим согласны?

— Я бы перестала его уважать, поступи он иначе.

Я выдергиваю из ушей наушники. Звук исчезает, но немое кино на экране продолжается. Монтаж: Дима смотрит на изображение Виолетты на большом экране. Его взгляд в этот момент наполнен таким облегчением и благодарностью, что у меня сводит желудок.

— Разворачивайтесь! — Чуть ли не выкрикиваю в салон. — Знаете адрес телеканала?

— Да, — коротко отвечает водитель.

Звоню в клинику Власова, переношу запись на вечер. Звоню Александру и прошу тоже подъехать.

Мне не приходится ждать его: хоть и из разных точек, но мы подъезжаем к зданию телеканала практически одновременно. Он открывает входную дверь, пропускает меня вперед.

— Расскажите, почему вам прислали эту запись? — Я не узнаю себя. Не узнаю свои реакции. — Когда это было в эфире?

Мне не нравится ярость, бурлящая во мне, и которую я не могу обуздать. Но я