Измена. Не знала только я - Аника Зарян

Одновременно поворачиваемся к двери. Алина стоит бледная.

— Выйди! — выкрикиваем тоже одновременно.

Ассистентка тут же ретируется, выронив на пол какой-то конверт. Но её появление действует на нас обоих отрезвляюще.

— Сука! — цедит Дима, отшатываясь в ужасе. Смотрит на свои руки.

Пытаюсь сглотнуть горечь, накопившуюся в горле, но не могу. Ничего не могу! Не укладывается в моей голове то, что сейчас случилось... Суть его последних слов доходит до меня также с опозданием:

— В каком смысле, дом и деньги Веры? — произношу медленно.

— Хм, — скривляет губы в презрении. — В таком смысле. Дом, где мы жили — Веры. Всё, что ты видела — всё это принадлежит и всегда принадлежало только Вере. И даже этот гребаный телеканал, на котором я столько лет работал, думая, что хоть туда её деньги не добрались, оказывается, принадлежит тоже ей! Чертовой Вере Федотовой! И никаких прав на это у меня нет и никогда не было. Иначе, какого черта я бы тут ночевал? Теперь понятно, в каком смысле?

— То есть, как это — не было? — повторяю шепотом. От потрясения не могу сдвинуться с места. Зато челюсть ходуном ходит, отдаваясь в ушах ненавистным скрежетом. Вдох... Выдох... Твою мать, Варя, соберись! — Почему?.. Подожди, Дим. А ты?

— А я — всё тот же, что и раньше. — отвечает моими же словами. Дима смотрит на меня несколько секунд, будто пытается прочесть мои мысли. — Но теперь без денег и без работы.

Слышу в его голосе разочарование. Он выглядит опустошенным.

Плевать!

Мое разочарование гораздо оглушительнее. В одно мгновение на меня наваливается столько беспощадной правды, что я не выдерживаю под её тяжестью.

Какого черта ни он, ни Вера на наших сеансах не говорили об этом?! Какого черта они оба все эти полтора года молчали о том, что было важнее всего?! А Света? Она же со мной всем делилась!

Почему ни разу не сказала, как все обстояло на самом деле? Не знала, что ли?

— Это что-то меняет?

Смотрю на него молча. И вся его благородность будто развеивается. Как пыль. И передо мной стоит не аристократ с блестящими перспективами, а альфонс-неудачник.

— Понятно. — переступает через конверт, который уронила Алина.

Дверь закрывает тихо. Или это шум в моей голове не дает расслышать щелчок дверной ручки.

В ушах воскресает гомон голосов из прошлого: баб Люды, Витьки, Веры. Неразборчивая речь Марии Степановны, её испуганные глаза...

Слишком многое мне пришлось поставить на Диму. Слишком велик был риск! И внезапно всё, на что я ставила, оказалось иллюзией.

Самой банальной ложью!

Правда же всегда была на виду.

Чувствую себя обманутой, использованной. Как будто все вокруг знали, что я промахнулась, и молчали.

— Нет...

Не знала только я.

Сползаю на пол, не в силах больше держаться на ногах. Обхватив колени, смотрю, как сквозь не до конца опущенные римские шторы пробивается полоса света, в котором, будто издеваясь надо мной, кружит пыль. Тянется от подоконника до моих согнутых ног.

Как будто хочет сказать: «Эй, Варька! Думала сбежать? Смотри, я и тут тебя нашла!»

— Нет, — пружиной вжимаюсь в стену. — Не-е-ет. Ты не дотянешься до меня.

Рывком бросаюсь в сторону — в тень. Я снова там — под кроватью. Снова прячусь. Снова — Варька!

— Нет!

Рука скользит по конверту.

Делирий рассеивается.

Возвращаюсь в реальность.

Подцепляю пальцами бумагу, разворачиваю. Штамп, герб, название государственной структуры. Адресат — Волошина Виолетта Андреевна.

А внутри — официально и бездушно — постановление о возбуждении уголовного дела.

Глава 31

— Вера?

— Я здесь. — поднимаю глаза на темное беззвездное небо.

В голове без конца — события прошедшего дня. Мое импульсивное решение создало определенные сложности телеканалу, о чём максимально деликатно, но всё же сообщил мне директор. И хоть Александр уверил, что даст руководству канала контакты некоего Меркулова — одного из лучших кризисных менеджеров, чтобы быстро решить этот вопрос, я всё равно не могу не думать об этом.

Сижу на скамейке под своим дубом, подогнув ноги, накрытые шерстяным пледом. В руках — большая кружка с горячим чаем.

Телефон уже по привычке на громкой связи.

— Я подумал, разъединили.

Андрей облегченно выдыхает в трубку. Мои губы растягиваются в подобие улыбки.

— Просто задумалась. — аккуратно пригубляю напиток. Тепло мурашками расползается по телу. — Представляешь, такого давно не было, чтобы в марте — и ночью плюс двенадцать! Лет десять как минимум. Не удивлюсь, если у моего дуба раньше времени почки прорежутся.

Это уже стало традицией — наши разговоры по вечерам. Не каждый день, но уже каждую неделю. Или даже чаще.

— Считаю это хорошим знаком, учитывая, как поздно к нам в город приходит весна. Как говорил наш великий поэт, «отдайте мне метель и вьюгу...»

— «... и зимний, долгий мрак ночей!» — заканчиваю вместо него. — Наверное, он поэтому и оставался в Петербурге, что не любил весну.

— Зато любил дуэли.

— Лучше бы весну.

— Да, лучше бы весну.

Смеемся.

Замолкаем.

— И дубы любил, как и я. — Откинувшись назад, смотрю на ветви своего дуба, на котором совсем скоро должны появиться первые почки. — Мой хоть и не из Лукоморья, но всё равно со своей историей.

— Поделишься?

— Его мой прадед еще посадил. И по семейной легенде, жёлудь был взят от старого дуба в Ботаническом саду, который в начале 19 века сажали. Так что они с моим дубом — родственники. Мне иногда кажется, что он меня чувствует.

— Кажется, дуб — твоё место силы?

— Получается, что так.

Слышу на фоне звон приборов — Андрей ужинает.

Я уже знаю, что он это делает один, но не решаюсь спросить, почему. Может, слишком молод, чтобы заводить семью. Или, кто знает — слишком стар? Хотя, по голосу не скажешь... А может, он и не Андрей вовсе? И живет не в Петербурге, а на каких-то тропических островах, питается фруктами и морепродуктами, а в службе доверия работает удаленно? Наверное, я спрошу у него об этом как-нибудь.

Кто знает?

А пока...

— Андрей, что у тебя на ужин?

— Пюре и котлеты. А у тебя?

А я не ужинала сегодня. После того, что случилось на телеканале, о еде не думалось. Поехала к Власову на контроль — и вернулась домой. Не отвечаю — делаю очередной глоток чая.

— А я утром Алёнку в театр водила. — говорю после.

— Просто так?

— Почти. — улыбаюсь. — У нее был день рождения. Севастьянов позвонил, спросил, не могу ли я помочь.

Её папа не смог уехать с