Разведчик - Джек Флинн

У меня не было слов, чтобы описать ему все, что я чувствовала, чтобы сказать, что он был не просто мужчиной, в которого я влюблялась, а мужчиной, которого я уважала, которому доверяла и за которым я пошла бы куда угодно.

Поэтому я показала ему это.

Я поцеловала его снова, медленно и благоговейно, ощущая его жар и чувствуя, как он дрожит под моими прикосновениями. А затем я начала двигаться, принимая его еще глубже, раскачиваясь навстречу ему так, что у него перехватывало дыхание, так, что он полностью терял себя.

— Блядь, Изабель, — простонал он; его руки сжали мои бедра, когда он наконец отпустил контроль, когда он позволил себе завладеть мной.

Я обняла его, прижимая к себе, и мои губы коснулись его уха.

— Кончи для меня, — прошептала я. — Я хочу почувствовать тебя.

И этого оказалось достаточно.

Он рассыпался на части в моих объятиях, глубокий гортанный звук вырвался из его горла, когда его накрыла разрядка; его тело напряглось до предела, а хватка стала стальной. Я держала его все это время, шепча его имя и оставляя нежные поцелуи на его челюсти, щеке, на его губах, пока он, наконец, обессиленно не обмяк на мне.

Какое-то время он лежал неподвижно. Он просто дышал; его тяжесть, теплая и твердая, навалилась на меня, а его сердцебиение замедлялось, стуча в такт с моим.

Затем его пальцы скользнули в мои волосы; его прикосновение было нехарактерно нежным, почти неуверенным. Он приподнял мой подбородок, вглядываясь в мои глаза своими — непроницаемыми, темными и бездонными.

— Что ты со мной делаешь? — пробормотал он.

Я улыбнулась, проведя большим пальцем по его скуле, чувствуя под пальцами грубую щетину.

— То же самое, что и ты со мной.

Он выдохнул, прижавшись своим лбом к моему, и его пальцы сомкнулись на моем затылке — хватка была твердой, но не требовательной.

Впервые за все это время Райкер Дейн не контролировал ситуацию.

Как и я.

26

РАЙКЕР

Я просто, блядь, не мог поверить в то, что произошло.

Изабель отперла во мне нечто такое, что, как мне казалось, я больше никогда не смогу почувствовать — то, что я давно и глубоко похоронил, даже не осознавая этого.

Воспоминания.

Не те, что вспыхивали резкими, жестокими картинками, пропитанными кровью и бесконечным сожалением. Эти были совершенно другими — хорошими воспоминаниями. Яркими, красочными и живыми.

Я почти физически ощущал соленый запах воздуха и чувствовал, как солнце обжигает кожу, пока я мчусь по песку, взметая ногами раскаленные песчинки, прилипающие к ногам. Я слышал грохот волн, отдаленные крики чаек и заразительный смех моих братьев, когда мы пытались поймать волну на подержанных досках для серфинга — слишком маленьких или деформированных, но мы все равно заставляли их работать на нас.

Мы заставляли всё работать.

Мы рыбачили на удочки, сделанные из обрезков коряг и бечевки, забрасывали лески на мелководье и терпеливо ждали поклевки. А когда не рыбачили — бегали, со всех ног несясь по берегу, поднимая брызги воды и бросая друг другу вызов, кто быстрее, кто сильнее. Какое-то время я готов был поклясться, что я самый быстрый человек на земле.

Изабель лежала рядом со мной, и ее обнаженное плечо касалось моего. Ее тепло возвращало меня к реальности, вытягивая из воспоминаний в настоящее, но прошлое все еще было здесь, пульсируя прямо под кожей, гораздо ближе, чем когда-либо за последние годы.

Я слегка повернул голову, и мой взгляд остановился на ней. Она ждала, прекрасно понимая, что мне есть еще что сказать.

И я рассказал ей.

Я рассказал о том, как семеро братьев росли в старом доме на берегу острова Салливана с отцом-одиночкой, который, несмотря ни на что — несмотря на долгие рабочие смены, поздние возвращения домой и всю ту тяжесть, что он нес на своих плечах, — всегда находил время для своих детей.

— У нас почти ничего не было, — признался я, глядя в потолок. — Только дом и мы друг у друга. Зато у нас были сэндвичи с арахисовым маслом на белом хлебе. Были свежие морепродукты, когда удавалось их поймать. А по вечерам у нас был отец, который садился в гостиной и читал нам вслух книгу этой недели.

Губы Изабель изогнулись в легкой улыбке, а ее пальцы продолжали скользить по моей коже.

— Он читал вам?

Я кивнул, почувствовав, как к горлу подступил ком.

— Каждую чертову ночь. Неважно, насколько тяжелым был его день или выглядел ли он так, будто только что прошел через ад. Он садился в то старое кресло, а мы собирались вокруг него и просто слушали.

— А что он читал?

У меня вырвался звук, отдаленно напоминающий смешок.

— Все подряд. Пэт Конрой, Даниэла Стил, Клэнси, Гришэм. Ему было плевать на жанр, главное — чтобы книга была хорошо написана. Он настаивал на том, чтобы мы были начитанными.

Она улыбнулась этим словам, и на мгновение я позволил себе насладиться теплом, которое принесли эти воспоминания.

Затем выражение ее лица смягчилось, а голос стал тише, когда она спросила:

— Что с ним случилось?

Мой желудок болезненно скрутило. Я и сам не знал, почему рассказываю ей это. Может быть, из-за того, как она смотрела на меня и как слушала без капли осуждения. А может, просто потому, что впервые за долгое время мне захотелось, чтобы хоть кто-то узнал об этом.

Я перевернулся на бок, опершись на локоть, и провел рукой по лицу.

— Однажды ночью, пока я был на задании, мой отец исчез.

Она не пошевелилась и, казалось, даже перестала дышать. Она просто смотрела на меня, ожидая продолжения.

Я медленно выдохнул, заставляя себя говорить дальше.

— Только позже мы нашли записку, которая открыла нам правду. В ней говорилось, что время от времени он выполнял спецпроекты для Госдепартамента, годами работал внештатным агентом Управления и постепенно создавал для нас нечто вроде заначки на черный день.

Она нахмурилась.

— Заначки на черный день?

Я медленно кивнул.

— Эта заначка оказалась состоянием, исчисляемым миллиардами. И мы до сих пор понятия не имеем, откуда взялись эти деньги. В один прекрасный день мне позвонил адвокат моего отца, а на следующий день на множестве разных счетов появилось много цифр с кучей нулей.

Она резко вдохнула, и ее пальцы замерли на моей руке. Я видел,