Папа в подарок, или Шанс на новую жизнь - Алекса Гранд

От этих касаний я едва не уплываю в приятную дрему и невольно проваливаюсь в воспоминания девятилетней давности.

Гордей с Сергеем устроили мне домашний арест. И вот я слоняюсь по даче Северских и не знаю, чем себя занять.

Хоть Гордей и вытаскивал меня из полицейского отделения на прошлой неделе, душа требует разгула, а попа — приключений.

А все потому, что позавчера я увидела Северского с длинноногой блондинкой, которая висла на нем так, что меня начинало тошнить. И теперь я хочу вытворить что-нибудь сумасбродное, чтобы не думать о том, как он проводит время с этой пышногрудой Скарлетт Йоханссон.

У меня до сих пор саднит в груди, и мне совсем не нравится это нестерпимое жжение.

Телефон, зажатый в руке, разражается заливистой трелью, и я торопливо принимаю вызов, замирая у небольшого окошка на чердаке.

— Ника, ну что ты там? Мы с Андреем подъехали.

Звонко тараторит в трубку Лидка, моя одногруппница, и я резво скатываюсь с лестницы и чуть не подворачиваю ногу. Чертыхаюсь, влетаю в кроссовки на толстой подошве и выскальзываю в полутемный двор с одиноко горящим фонарем.

Воровато оглядываюсь, как будто на территории могут быть камеры, и передвигаюсь к воротам короткими перебежками.

Чувствую себя шпионкой из какого-нибудь кинофильма. Вскарабкиваюсь по сваленным грудой ящикам, хватаюсь за выступ и неуклюже подтягиваюсь на руках.

Усаживаюсь на заборе. Перекидываю сначала одну ногу. Потом вторую. И хочу осторожно сползти вниз. Но что-то идет не так. Ладони почему-то соскальзывают. И я лечу вниз.

Свободное падение, мать его. От перспективы расшибить себе копчик или бедро становится дурно. И меньшее, чего я сейчас жду, так это того, что чьи-то сильные руки поймают меня в метре от земли.

— Ой!

Лепечу испуганно и крепко зажмуриваюсь. В нос ударяет запах знакомого сандалового парфюма, и больше всего на свете я боюсь распахнуть глаза и встретиться с яростным взглядом Гордея.

— Вероника.

Шипит он предостерегающе, а я качаю головой, как болванчик, и продолжаю сжимать веки.

Телефон оглушительно звенит в кармане рубашки, и если я рассчитываю, что Северский позволит мне ответить на звонок, то глубоко ошибаюсь.

Он опускает меня на асфальт. Реквизирует гаджет. И буквально рычит в трубку.

— Вероника никуда не поедет. Ни сейчас. Ни завтра. Ни на следующей неделе.

Зло тапнув по экрану, он запихивает мобильник в задний карман своих джинсов и препарирует меня, словно лягушку.

— Ника, какого хрена⁈

Озвученный скрипучим голосом вопрос застает меня врасплох и заставляет съежиться, как будто на улице не весна, а лютая зима с колючим снегом и пронизывающим ветром.

— В прошлую среду я едва договорился со следаком, чтобы на тебя не составляли протокол. И что ты мне пообещала? Что будешь сидеть тихо, как мышка. Никаких баров, клубов, рок-концертов и прочей ерунды!

— Мне надоело, что вы с Сережкой носитесь со мной, как с маленькой! — всхлипываю я жалобно, но мой нелепый протест разбивается о стену Гордеевского негодования.

— А ты маленькая и есть. Ни на секунду нельзя оставить без присмотра.

Продолжает злиться Гордей и за шкирку вволакивает меня в дом так, что я чувствую себя нашкодившим котенком.

Швыряет потертую куртку на тумбу и скидывает кроссовки, жестом призывая меня сделать то же самое.

Я послушно разуваюсь, предвидя, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Соплю шумно и нехотя вытаскиваю из себя застенчивое.

— Прости.

— Ты больше так не будешь? Не верю.

— Гордей!

— Можешь даже не рассказывать мне, что превратишься в покладистую паиньку. Марш в гостиную.

Северский подталкивает меня в поясницу, и я послушно двигаюсь в заданном направлении. Усаживаюсь на диван с ногами, подтягиваю колени к груди и обнимаю себя за плечи.

— Чем займемся?

— Киношку какую-нибудь посмотрим.

— У тебя вроде были дела.

— Считай, что их больше нет.

Отмахивается от меня, как от надоедливой мухи, Гордей и падает рядом, врубая сериал про супергероев.

И в глубине души я радуюсь, что он сидит здесь со мной, а не тусит с очередной Машей, Дашей или Наташей.

Спустя какое-то время пространство между нами начинает потрескивать и искрить. Виной всему то ли его подавленная агрессия, то ли моя глупая влюбленность.

Не знаю.

Но я упускаю момент, когда все неуловимо меняется. Северский перетаскивает меня на колени, мои руки обвиваются вокруг его шеи, его губы вгрызаются в мои.

Болезненно и жадно.

Убийственная волна жара прокатывается по телу и сметает все на своем пути. Градус напряжения зашкаливает, мучительное желание стирает запреты.

И я хрипло шепчу, теряя рассудок.

— Стань моим первым.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной.

Повторяю негромко, робея, и понимаю, что момент испорчен.

Тряхнув головой, Гордей запахивает расстегнутую рубашку у меня на груди, ссаживает меня с колен и отодвигается, увеличивая расстояние между нами.

— Я не тот, кто тебе нужен.

— Но… — пытаюсь возразить, заготовив целую кучу аргументов, но Северский меня тормозит.

— Я реально не тот, кто нужен нормальной девчонке.

Потерев переносицу двумя пальцами, он поднимается с дивана и протягивает ладонь, чтобы проводить меня в спальню. И уходит, оставляя сердце кровоточить.

С того случая мы практически не общаемся. От Сережи я узнаю, что Гордей себе кого-то нашел, и спустя три месяца оказываюсь в ЗАГСЕ. Поправляю подол пышного белоснежного платья трясущимися руками и скептично изучаю свое бледное отражение в зеркале.

— Он не придет, да?

Спрашиваю у брата, заранее зная ответ, и выше вздергиваю подбородок, получая безжалостное.

— Не придет.

Если бы Северский заявился на наше с Вадимом бракосочетание, я бы без раздумий подхватила длинный шлейф и сбежала бы из-под венца. Но его нет.

Поэтому я упрямо повторяю слова свадебной клятвы, улыбаюсь так широко, что болят уголки губ, и позволяю Белову надеть кольцо мне на палец.

А после и вовсе убеждаю себя, что не люблю никого, кроме мужа, и влечение к Гордею было лишь юношеской блажью. Рожаю от Вадика прекрасную дочку и верю, что моя жизнь наладилась.

Ровно до того мгновения, пока не застаю его с Викой в нашей спальне.

От невесомого дыхания, обжигающего мочку уха, картинки прошлого истаивают как сизый дым. Они испаряются, как призрачный мираж у воды, и совсем не портят взметнувшегося до отметки «волшебно» настроения.

Мне так хорошо в объятьях Гордея, что выпутываться из них — самое настоящее преступление.

Если бы не обещание, данное Соне, я могла бы лежать у Северского под боком вечно. Вычерчивать хаотичные рисунки на его рельефной груди. И радоваться тому, что