Старуха - Анна и Валентина Верещагины

– Никакой тайны, Ваше Величество. Напоминание о собственной глупости. В тринадцать лет я решил, что могу обогнать чистокровного жеребца моего отца, взяв без разрешения самого резвого коня из конюшни. Конь, к счастью, не пострадал. А я приземлился лицом в куст шиповника. Одна ветка оставила более… долгосрочное воспоминание.

– Он мне нравится всё больше и больше!

Прошу вас, замолчите...

– Это... многое объясняет, – тихо, словно про себя, прошептала Маргарет. Её губы тронула улыбка, а ресницы, как вуаль, опустились.

Кристиан ответил ей мгновенным, отточенным жестом — прищуром, в котором читалось и предупреждение, и фамильярность. Но затем он с явно-заигрывающей улыбкой обернулся ко мне:

– Однако мне невероятно льстит, – голос обрёл бархатистые, опасные нотки, – что Ваше Величество нашло в моём лице нечто... выдающееся. Прежде я не получал таких... Замечаний

И снова он толкает палкой дикого зверя. Этого огромного, невидимого кабана, в которого превратился наш разговор.

Зачем? Ради всех богов, зачем он это делает?

Разве он не понимает? Я не просто дама при дворе, не фрейлина и не просто чья-то там жена.

Я — Императрица. И по самой сути этой кастовой системы, по проклятой иерархии крови… я ему чуть ли не тётя.

Я — супруга его императорского дяди!

Мои пальцы сжали складки платья так, что костяшки побелели.

Герцогиня, до этого момента остававшаяся безмолвной, наверняка сильно ошарашенный его поведением тенью, поднялась со скамьи.

Движение плавное, но в нём ощущалась стальная решимость.

– Ваше Величество, – голос прозвучал ясно, разрезая натянутый воздух. – Мне кажется, ветер крепчает. Осенний воздух коварен. Позвольте настаивать — нам стоит вернуться во дворец.

Ветер был лишь слабым дуновением, но намёк я поняла с полуслова. Мы обменялись с Кристианом и Маргарет формальными прощальными поклонами.

Вскоре наша маленькая процессия — я, герцогиня и служанки — двигалась обратно по аллее. Окна дворца впереди горели в сумерках холодным янтарным светом. Вечерняя прохлада ласкала кожу, но спину мою прожигал нестерпимый жар. Жар от чьего-то пристального, неотступного взгляда, что, казалось, намертво впился в меня сзади и не отпускал до самого порога.

Глава 25 Марево и мираж

По возвращении в покои после прогулки с герцогиней я пребывала в неожиданно светлом, почти беззаботном настроении. Даже та странная встреча с Кристианом и Маргарет – всё это оставило приятное тепло в груди. Пока служанки снимали с меня плащ и перчатки, я сама себе напевала под нос старую, забытую мелодию – колыбельную, которую в далёком детстве напевала мне мать.

Простые, ласковые ноты витали в воздухе, как бабочки, вырвавшиеся на свободу.

– Приготовьте ванну,– приказала я сбрасывая туфли и чувствуя, как усталость приятно разливается по ногам после долгой ходьбы. – С лавандой. Хочу согреться.

Процедура купания была одним из немногих ритуалов, который я позволяла себе в полной мере. Большая мраморная купель в смежной с моей спальней комнате уже наполнялась парящей водой.

Служанки растворили в ней ароматные масла, и воздух наполнился успокаивающим, сладковатым ароматом. Я погрузилась в горячую, почти обжигающую воду с тихим вздохом облегчения.

Напряжение последних дней – притворство перед придворными, постоянная настороженность, тяжёлые мысли – начало растворяться, уступая место блаженной истоме.

Я закрыла глаза, откинув голову на мягкий валик. Служанки выполоскали тяжелые от воды волосы, намазали их специальными концетратами и удалились. Пена ласкала кожу, я почти порузилась в сон, но...

– Эй!

Вода к этому моменту наполовину остыла, я нехотя открыла глаза и поднялась.

Звук колокольчика призвал Марию, что в тот же момент обернула меня огромным пушистым полотенцем. Затем помогла облачиться в лёгкий шёлковый пеньюар.

Волосы, ещё тяжёлые от воды, рассыпались по плечам. С такими ощущениями я вышла из ванной комнаты в свою спальню, намереваясь сесть у камина и дать им высохнуть.

Именно в этот миг, когда я ещё была вся в парах ароматных масел, в дверь моих покоев раздался резкий, официальный стук. Не мягкий перестук служанки, а твёрдый, отрывистый удар, от которого по спине пробежал холодок.

Мы с Марией переглянулись. В её глазах мелькнула та же настороженность.

Она подошла к двери и приоткрыла её.

За порогом, вытянувшись в безупречной, почти неестественной стойке, стоял камердинер императора. Лицо непроницаемой маской придворного слуги, в этот час был красноречивее любых слов. Моё сердце, только что убаюканное теплом, пропустило удар. А потом упало куда-то в районе живота.

– Ваше Императорское Величество, – произнёс он, склоняясь в низком поклоне. Голос был ровным, лишённым интонаций. – Его Императорское Величество соизволил выразить желание видеть вас этим вечером в своих покоях.

Слова повисли в воздухе, как свинцовые слитки. Всё то мимолётное спокойствие, что я только что обрела, испарились в одно мгновение. Их место занял знакомый, всепоглощающий ужас.

– Вот и всё. Затишье закончилось.

***

Жарко.

Невыносимо жарко и противно.

Я перевернулась на бок, чувствуя, как по внутренней поверхности бедра медленно, липко потекла тёплая смесь смазки и его семени. От осознания этого подкатила тошнота. Я ещё пыталась отдышаться, как из-за спины донёсся звук — тихое, ровное похрапывание.

Наиль. Он спал.

Осторожно, боясь пошевелить воздух, я оглянулась через плечо.

Да, спал.

Сбросила с себя тяжёлое, влажное одеяло, медленно, по сантиметру я начала выбираться из постели.

Всё тело было липким — от пота, от него, от всего этого ужаса. Омерзительное ощущение, которое уже стало привычным фоном, ещё одной частью моего существования.

Подойдя к огромным окнам во всю стену, я отвернула край тяжёлого балдахина. За стеклом — предутреннее марево, чахлый ночной туман, чёрное небо, только начинающее светлеть по краю.

Боги... Неужели они не видят? До чего же я устала всё это терпеть.

Мне всегда было любопытно, какими в мои годы должны быть заботы у других девушек? Утренние прогулки, первый стыдливый поцелуй, выбор платья к танцу... А не это. Не ощущение, как очередная тёплая капля стекает по ноге, пока я стою тут голая, опозоренная, отвратительная самой себе.

Я зажмурилась, перевела дух и, осторожно ступая по холодному полу, кое-как нашла на ковре свой халат. От ночной рубашки остался лишь клочок кружева — остальное было порвано и сброшено куда-то в темноту.

Сверившись с внутренними часами и виднеющимся заревом, я прикинула — часа два, не больше мне осталось на сон. Если повезёт, конечно, и я засну.

Дверь покоев поддалась неожиданно легко,