Сердце проклятого принца - Кристин Бах

— Ужин будет лучше обычного, миледи, — отрезала повариха, у которой всякая критика кухни мгновенно заслоняла страх перед титулами.

Сесилия сделала вид, что не заметила отпора. Подошла к столу, взяла одну марципановую розу и откусила лепесток.

— Очень нежно. Почти безвкусно, но это сейчас считается полезным, не так ли? Рейнар, прикажи оставить мне прежнее меню. Я никогда не доверяла женщинам, которые обещают счастье без масла, сахара и соли.

Она говорила о еде, но смотрела на меня. Я увидела замысел слишком поздно: если возражу, превращусь в назойливую деревенскую распорядительницу; если промолчу, она публично отделит себя и Рейнара от моих перемен.

— Госпожа Тарлоу никого не собирается морить голодом, — ответил за меня Рейнар. Его голос стал холоднее, однако он остался у кондитерского стола. — А меню дома определяет хозяин Эшворта. Сегодня я намерен съесть то, что приготовила Элиза.

Сесилия бросила на него быстрый взгляд. Он впервые назвал меня по имени перед всеми и сделал это так естественно, словно иначе никогда не обращался.

— Тогда мне остаётся надеяться, что госпожа Мур так же хорошо разбирается в мужских аппетитах, как в травах, — произнесла она с улыбкой и положила недоеденную розу обратно на пирог.

Я молча сняла испорченное украшение и бросила в отходы. Сесилия ушла, добившись своего: несколько слов оставили после неё больше неловкости, чем открытая ссора. Рейнар смотрел ей вслед с нахмуренным лицом, будто впервые услышал в привычном остроумии не блеск, а яд.

В тот вечер он съел бульон, две порции утки с яблочным соусом и грушевый пирог. Наутро велел Бесс обсуждать со мной меню для лазарета и общего стола, но ни разу не назвал это моим распоряжением. Так было разумнее: слуги подчинялись главной поварихе, а я могла предлагать блюда, не превращаясь в самозваную хозяйку.

Постепенно жирные супы уступили место прозрачным бульонам, тяжёлые пироги стали подавать реже, а рядом с мясом появились печёные коренья, зелень и кислые соусы. По пятницам готовили рыбу с миндалём и лимоном, по воскресеньям — курицу с травами и белым вином. Десерты я меняла осторожнее: в доме легче было отказаться от сала, чем от сладкого. Мы пекли яблочные тарты, делали вишни в горьком шоколаде, воздушный крем с апельсиновой водой и маленькие бисквиты с анисом для утреннего кофе.

Кухня стала первым местом в Эшворте, где я перестала чувствовать себя гостьей. Там меня ценили не за спасённую жизнь Рейнара и не за неизвестное происхождение, а за крепкое тесто, чистые повязки, точную руку и способность выслушать жалобу, не разнося её по всему дому.

Следующие дни Эшворт постепенно раскрывался передо мной.

Я вставала рано, завтракала в своих комнатах и спускалась в лазарет. Потом работала в саду или библиотеке, обедала с госпожой Марш и Гидеоном в малой столовой, если Рейнар принимал управляющих. Вечером иногда появлялась в общей гостиной, где Сесилия играла на клавесине, читала письма или принимала гостей из соседних поместий.

Рейнар держался так, словно нашего разговора у запертой двери не было.

Он был безупречно вежлив. Справлялся о здоровье, спрашивал, удобно ли мне в смежных покоях, присылал книги и однажды целую корзину семян из оранжереи. Но в его внимании появилась холодная, нарочитая лёгкость. Он обращался со мной как с интересной гостьей, которую намерен развлечь, а не с женщиной, державшей его за руку ночью. Только на кухне, в лазарете или в кабинете матери эта холодность иногда давала трещину, и тогда Рейнар становился опасно живым — смеялся со слугами, спорил со мной о корице и забывал, что должен держаться на расстоянии.

Иногда казалось, что он намеренно подчёркивает разницу между нашими мирами.

За обедом рассказывал о столичных балах, где один ужин стоил больше годового дохода Уиткомба. Показывал письма от герцогов и министров, не называя содержания, но оставляя на виду печати. При мне обсуждал с Гидеоном покупку нового дома в столице, будто речь шла о паре сапог.

— Ваши деревенские пациенты, должно быть, редко платили золотом, — заметил он однажды, когда лакей принёс счёт за лекарства.

— Никогда.

— И вас это устраивало?

— Пока не требовалось покупать столичный маковый сироп.

— В таком случае богатство иногда полезно.

— Как огонь. Если держать в очаге, согревает. Если разбрасывать по комнате, сжигает дом.

— Какое назидательное сравнение, — усмехнулась Сесилия, лениво вращая ножку бокала. — Боюсь, Элиза, в Эшворте вы найдёте слишком много огня и слишком мало людей, желающих сидеть у скромного очага.

Она обращалась ко мне ласково, но слово «скромного» прозвучало так, будто означало «бедного». Рейнар улыбнулся краем губ, однако глаза остались внимательными.

Он словно ждал, когда я начну восхищаться.

Я восхищалась Эшвортом. Невозможно было не замечать библиотеку, оранжереи, прекрасных лошадей и кухню, где корицу хранили банками, а сахар покупали мешками. Но богатство дома не делало человека лучше. Оно лишь увеличивало расстояние, на котором становились заметны его достоинства и пороки.

Сесилия принимала перемену Рейнара иначе. Она не спорила, когда он приглашал её пройтись по галерее под руку, садилась рядом за ужином и позволяла надевать на запястье браслеты, которые привозил столичный ювелир. Она любила драгоценности не как ребёнок любит блеск, а как полководец любит знамёна: каждая вещь подтверждала положение, близость к хозяину и право быть замеченной первой. Иногда Сесилия будто случайно оставляла подарок Рейнара на столе в моём кабинете или просила меня застегнуть браслет, прекрасно зная, чьи пальцы только что выбирали его для неё.

Однажды ювелир разложил в гостиной три бархатных подноса. Сесилия выбрала серьги с изумрудами и приложила к ушам.

— Как думаешь? — спросила она Рейнара.

Он стоял за её креслом, опираясь ладонью на спинку.

— Зелёный вам идёт.

— Мне всё идёт. Я спрашиваю, нравятся ли тебе эти.

— Нравятся.

Рейнар ответил рассеянно. Смотрел он не на серьги, а на меня. Я сидела у окна с книгой и делала вид, что читаю.

— Госпожа Мур, — обратился ко мне ювелир, — у меня есть замечательная брошь в форме розы. Если позволите…

— Не позволит, — перебил Рейнар. — Госпожа Мур считает драгоценности нравственной ловушкой.

— Только те, что преподносят вместо уважения, — спокойно поправила я.

— А если вместе с уважением?

— Тогда они становятся красивой лишней вещью.

Сесилия опустила серьги и посмотрела на меня.

— Иногда лишние вещи приносят больше радости, чем необходимые.

— Согласна. Но радость нельзя назначить подарком.

Ювелир переводил взгляд между нами, не понимая, следует ли убрать брошь или повысить цену. Рейнар взял её с подноса. Золотая роза была выполнена искусно: лепестки покрывала розовая эмаль, в центре сиял маленький бриллиант.

— Вы даже не посмотрели, —