Под покровом темного неба - Риа Уайльд

— Он восприимчив к простуде и гриппу, — объясняю я, помогая успокоить его. Он все еще плачет, но теперь уже спокойнее, когда я глажу его по волосам, а Кольт укачивает его: — У него часто поднимается температура, и ему от этого неудобно, но с ним все в порядке. Он скоро уснет, и я еще раз проверю его температуру, когда он проснется.

— С ним все было в порядке, когда он проснулся этим утром, — Кольт нежно укачивает нашего мальчика, глядя в его покрасневшее лицо. — Все произошло так быстро.

— Ты не сделал ничего плохого, — уверяю я его, — просто иногда такое случается. Посиди с ним, я пойду приготовлю нам кофе.

Я иду на кухню, чтобы налить нам обоим по кружке, а когда возвращаюсь, Итан уже спит. Я ставлю кружку Кольта на стол, а затем свою.

— Ты можешь отвести его спать в его комнату.

— Могу я просто... — он смотрит вниз на нашего сына: — Подержать его?

Я немного таю:

— Конечно, ты можешь.

Трудно не вспомнить, когда Итан был меньше, как было легче баюкать его и нянчиться с ним, но когда он стал старше и крупнее, мне стало трудно держать его так, как сейчас Кольт. И несмотря на то, что он растет и становится слишком большим для меня, чтобы делать то, что делает Кольт, Итан выглядит крошечным на фоне громоздкого телосложения Колтта. Он поглощен массой мускулов, заключен в сильные руки и большие ладони, его баюкают так нежно, что я задаюсь вопросом, считает ли Кольт его хрупким.

— Ты спала? — спрашивает он.

— Слишком долго.

— Восемь часов — это хорошо, — хмурится он. — Именно столько тебе следует спать.

Я смеюсь:

— Я не спала дольше трех-четырех часов за раз, — пожимаю плечами. — С тех пор, как он родился. Теперь я к этому привыкла.

— Ни в коем случае, — ворчит Кольт, — мы так не продолжим.

— Прошло всего пару дней, — пытаюсь я. — Давай просто посмотрим, сможем ли мы войти в рутину и двигаться дальше.

— Я видел те видео, Несс. Я видел, как ты устала, и не верю, что это изменилось. Тогда ты была одна, но теперь ты не одна.

Но он ведь снова уйдет, не так ли?

Я не могла начать доверять ему или положиться на него в этом, потому что это только сильнее ударит по мне, когда все закончится.

Однако я держу язык за зубами. Я была враждебна к нему, резка и неприветлива, и даже если я верю, что он собирается уйти, я должна дать ему шанс сблизиться с Итаном. Мой сын заслуживает отца, и я не хотела быть причиной того, что у него его нет.

Я даю ему невербальный ответ и прижимаю руку к щеке Итана. Ему все еще немного тепло, но он уже устроился поудобнее, глаза закрыты, и он мирно спит.

— Почему ты вернулся, Кольт? — я наконец задаю вопрос, который вертелся у меня на кончике языка с тех пор, как он появился.

Он смотрит на меня, его глубокие карие глаза такие выразительные и открытые, что у меня перехватывает дыхание.

— Я вернулся за тобой, Ванесса, — он шепчет это: — Я вернулся, чтобы починить то, что сломал, но я начинаю понимать, что нет никакого средства исправить ущерб, который я причинил. Я могу только сказать тебе, что мне жаль, даже если извинений недостаточно.

Слезы щиплют глаза. Черт возьми, я так много плакала за последние семьдесят два часа, что удивляюсь, как у меня еще нет обезвоживания.

— Я просто...

— Что просто? — он давит.

— Я отдала кое-что настолько святое для меня, что это было особенным. И ты ушел. Ни записки. Ни сообщения. Ничего. Я думала, между нами есть что-то большее, но я чувствовал себя использованной, Кольт. Как будто я была для тебя игрой.

— Я пытался защитить тебя.

— Никто не просил тебя защищать меня, Кольт.

— То, что ты мне дала, — говорит он, — я очень ценил.

— Прекрати, — я резко встаю. — Пожалуйста, не лги мне.

— Я не лгу, беда. Я ушел...

Паника захлестывает меня, мое сердцебиение учащается так быстро, что я чувствую, как оно стучит у меня в ушах:

— Мне нужно в душ.

Я даже не дожидаюсь ответа, когда отступаю, запираясь в ванной.

И, стоя под горячими брызгами, когда многолетняя сердечная боль калечит мое тело, я плачу. Я плачу до тех пор, пока мне больше нечего дать, плачу до тех пор, пока не почувствую тошноту, слабость и усталость.

Я плачу о том, что у меня могло бы быть, и о том, во что я никогда не позволю себе влюбиться снова.

Глава Двадцать девятая

Он возвращается тем вечером и остается у меня на ночь, хотя я обязательно встаю с Итаном, когда он просыпается около двух часов ночи.

— У меня все получится, — шепчет он.

— Я в порядке, — отвечаю я, открывая дверь в комнату Итана, и вижу, что он стоит в своей кроватке, еще не до конца расплакавшись, но если я не возьму его на руки, он обязательно даст мне знать.

Тыква извивается между ног Кольта, мягко мурлыкая в тихой ночи. Кольт опускает взгляд на кота, прежде чем наклониться и пощекотать пальцами кошачью голову, но затем останавливается и смотрит на меня.

— Почему ты так против того, чтобы я помогал?

— Я не против, — вру я, прижимая сына к бедру и используя Тыкву в качестве фокусной точки, а не лицо Кольта. — Я просто так привыкла к этому.

— Я могу что-нибудь сделать?

Сглотнув, я спрашиваю:

— Посидишь со мной?

В спальне Итана есть двухместный диван, доставшийся мне от Имми, который был покрыт одеялами и подушками с тех пор, как я засыпала на этом диване больше раз, чем могу сосчитать. На мне мешковатые пижамные штаны и легкая майка, в доме тепло благодаря камину, горящему в гостиной, и Кольт немного поколдовал, чтобы котел снова заработал, хотя и сказал, что это временно, так что ремонтнику все равно придется выезжать.

Кольт одет в клетчатые пижамные штаны и белую футболку, туго обтягивающую его мускулы. Его бедро прижимается к моему, потому что диван такой маленький, а он такой большой, и я кладу Итана поперек себя, обхватываю его голову рукой и нежно укачиваю его, но мальчик, кажется, совершенно не засыпает.

Он смотрит на меня своими