Он тебя видит - Элизабет Нокс

— Три дня на планирование свадьбы и нескольких убийств.

— Идеальное Рождество, — говорит она, и в её словах нет ни капли иронии.

ГЛАВА 16

Селеста

Слова стекают с моих пальцев, словно признания в полночь.

«Невеста была в белом, но её руки были в красных пятнах. Она шла по аллее из костей к мужчине, который убивал так же естественно, как другие дышат.

Её отец передал её с дрожащими руками, зная, что он не переживёт ночь. Это не союз душ, а слияние тьмы — два хищника становятся одной стаей, освящённой не благословением, а кровью».

Я пишу уже шесть часов подряд, подпитываясь яростью и остывшим кофе.

Моя рукопись должна быть у Джульетты через три дня, но я спешу закончить не поэтому. Мне нужно зафиксировать всё, пока это свежо, пока боль от открытия правды об отце ещё жжёт. Вымысел, рождённый из фактов. Правда, скрывающаяся под маской истории.

Главная героиня моего романа только что узнала, что её отец торговал детьми.

Она планирует убить его в ночь свадьбы.

Она думает, что это делает её монстром, но её возлюбленный — серийный убийца, который охотится только на хищников, — говорит ей: «Монстры не чувствуют вины за то, что избавляют мир от зла».

Они чувствуют удовлетворение.

Они чувствуют целостность.

Искусство подражает жизни или жизнь подражает искусству?

Я уже не различаю.

Границы размылись в тот момент, когда я держала нож, убивая Джейка, когда наблюдала за смертью Моррисона, и была очарована, а не напугана.

Каин на кухне готовит что-то, пахнет розмарином и смертью. Он молчит с тех пор, как показал мне документы из домика Локвудов, давая пространство переварить всё. Но я замечаю, как он наблюдает за мной, его серые глаза следят за каждым моим движением, словно он ждёт, что я сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я заострюсь, как клинок.

«Свадебное платье висело в шкафу, словно саван. Белый шёлк и кружева, нетронутые и чистые, ждали, чтобы их окрасили кровью.

Она гадала, будут ли видны пятна или тьма впитается так глубоко, что платье останется белым, храня секреты в своих волокнах — как и женщина, которая его наденет.

Её жених спросил, уверена ли она, в платье, в свадьбе, в убийстве, которое последует. Она рассмеялась, этот звук был похож на звон разбитого стекла.

— Я никогда ни в чём не была так уверена, — сказала она. — Мой отец продавал детей, пока учил меня кататься на велосипеде. Он оплачивал моё образование деньгами, запятнанными кровью. Каждое хорошее воспоминание отравлено страданиями других. Так что да, я уверена. Уверена, что он должен умереть, и я должна держать клинок».

Мой телефон вибрирует.

Сообщение от отца:

Ты уверена в этом?

Я не отвечаю.

Он не заслуживает утешения. Он заслуживает страха, который рождается из неопределённости, из знания, что его дочь держит в руках его жизнь.

Ещё один сигнал.

На этот раз сообщение от Джульетты:

Еду к вам. Прибуду через 2 часа. Везу сюрпризы и гостя.

Гостя?

Я показываю сообщение Каину, он хмурится.

— Ей следовало сначала спросить.

— Это Джульетта. Она не спрашивает, она информирует.

Я сохраняю документ с книгой и потягиваюсь, позвонки хрустят, словно пузырчатая плёнка. Кольцо Патриции ловит послеполуденный свет, рассыпая радужные блики по экрану ноутбука. Я ношу его уже два дня, и оно уже кажется частью моей руки. А может, это я становлюсь частью него — ещё одна женщина из рода Локвудов, запятнанная семейной тьмой.

Нет. Не запятнанная. Преображённая.

Я думаю о Патриции, которая носила это кольцо, наблюдая за страданиями Каина и Джульетты. Сверкало ли оно, когда она их била? Отражали ли бриллианты свет, пока она подписывала документы, разрешающие продажу детей? Сколько слёз отразилось в этих камнях?

Теперь оно моё, и станет свидетелем иного рода насилия. Необходимого.

— Тебе стоит поесть, — говорит Каин от двери.

— Мне нужно закончить.

— Книгу или планирование?

— И то, и другое. Книга должна быть безупречной. От этого зависит наше алиби.

— В каком смысле?

— Кто будет настолько глуп, чтобы опубликовать свои настоящие преступления в виде художественной литературы? Это сокрытие на виду. К тому же у Джульетты будут временные пометки, как доказательство, что я писала во время некоторых убийств.

Он подходит, смотрит через моё плечо. Я даю ему прочитать едва завуалированную правду нашей истории.

— Ты пишешь об убийстве своего отца.

— Я пишу о правосудии. Издатели назовут это тёмным романом. Читатели — извращённой историей. Мы же назовём это пророчеством.

— А потом? Когда книга выйдет и люди прочтут о дочери, убившей отца в ночь свадьбы?

— Они назовут это вымыслом. Потому что вряд ли кто-то осмелится опубликовать свои настоящие преступления. Это идеальное прикрытие. Моё признание, замаскированное под творчество.

Он целует меня в макушку.

— Ты гениальна.

— Я практична и голодна.

Я следую за ним на кухню, он приготовил тушёную оленину. Из своей последней добычи, как он говорит: оленя, которого подстрелил три дня назад, ещё до того, как наш мир взорвался тайнами моего отца.

Мясо нежное, с диким привкусом — такое не купишь в магазине. Мы едим то, что он убил собственными руками. Точно так же в нашу свадебную ночь мы будем праздновать, оба с кровью на руках.

— Расскажи о своём первом разе, — неожиданно прошу я. — Не о твоих родителях. О первой осознанной охоте.

Каин откладывает ложку, задумывается.

— Уэбб. Четыре с половиной года назад.

— Торговец, которого хотел убрать Стерлинг.

— Тогда я этого не знал. Я знал лишь, что он продаёт наркотики школьникам. Трое получили передозировку, одна умерла, пятнадцатилетняя Кэти Марш. Я был на её похоронах, видел, как разбиты её родители. Её младший брат спрашивал, почему Кэти не просыпается.

— Значит, ты решил, что Уэбб должен умереть.

— Я решил, что ему нужно упасть со скалы. Природа в этих горах опасна. Люди здесь постоянно пропадают, — он отпивает вина, погружаясь в воспоминания. — Я следил за ним две недели, изучил его привычки. Каждое воскресенье он ходил по одному и тому же маршруту, всегда один, всегда под кайфом. Это было почти что слишком просто.

— Ты его толкнул?

— Не пришлось. Я повредил ограждение тропы, разрыхлил почву у края. Когда он прислонился, чтобы перевести дух, всё обрушилось. Остальное сделала гравитация.

— Но ты расположил его кости.

— Потом. Я спустился, нашёл тело и… скорректировал. Это было послание, хотя тогда я ещё не знал, кому его отправляю.

— Ты отправлял его самому себе. Объявлял, кем стал.

— Возможно. Или, может, я посылал его Стерлингу, давал