Он тебя видит - Элизабет Нокс

Я прячу в карман листок с адресом хижины. Он понадобится нам в канун Рождества.

— Нам пора, — говорит Каин. — Сейчас 6:35. Скоро появятся первые бегуны.

Мы бегом возвращаемся к машине, сохраняя темп — на случай, если кто-то нас увидит. Просто ещё одна пара, вышедшая на утреннюю пробежку.

Моё тело наполнено электричеством, оживает так, как не связано с бегом.

Мы только что совершили убийство — вместе.

Придумали план, исполнили его, скрыли следы. Мы партнёры в самом глубоком смысле.

В машине реальность обрушивается на меня.

— Мой отец — монстр.

— Да.

— Он знал, что твои родители делали с тобой.

— Да.

— Он позволил Джейку издеваться над теми женщинами.

— Да.

— Он торговал девушками.

— Да.

— Я выросла на кровавых деньгах. Моё образование, моя квартира, вся моя жизнь оплачивалась продажей детей.

— Это не твоя вина.

— Нет, но теперь это моя ответственность. То, что я знаю, делает меня ответственной.

— Что ты хочешь сделать?

— Написать. Хочу выплеснуть эти чувства, пока они не отравили меня.

— Селеста…

— Пожалуйста. Просто… отвези меня домой. В твою хижину. Мне нужно написать о дочерях, которые узнали, что их отцы — настоящие монстры. Мне нужно во всём этом разобраться.

ГЛАВА 15

Каин

Домик смотрителя стоит в пятидесяти ярдах от главного здания поместья Локвудов, скрытый за стеной вечнозелёных деревьев, одичавших за двадцать лет без ухода. Снег хрустит под моими ботинками, каждый шаг размеренный.

Я не заходил сюда с семнадцати лет, с того дня, накануне убийства моих родителей. Отец вызвал меня в свой «офис», чтобы обсудить моё будущее — военное училище, как он решил. Место, где «исправят» то, что во мне сломано.

Я до сих пор помню тот разговор в мельчайших деталях. Он сидел за своим столом из красного дерева, а мама стояла у окна, словно фарфоровый страж. Оба объясняли, что это для моего же блага. Что мне нужны дисциплина, порядок, дистанция от «негативных влияний» — то есть от Джульетты, от любого, кто мог поверить нам насчёт насилия.

— Ты болен, Каин, — сказал Ричард, раскуривая кубинскую сигару, дым вился между нами, словно барьер. — Эта агрессия, гнев, инциденты в школе. Нормальные мальчики не ломают другим руки из-за слов.

— Нормальные мальчики не должны защищать сестёр от родителей, — ответил я.

Мать ударила меня за эти слова. Сильно. Да так, что разбила губу, но аккуратно, чтобы не оставить видимых следов. Они всегда следили за тем, чтобы следы не были заметны. Синяки там, где их скроет одежда, порезы там, где можно списать на случайность.

— Однажды ты нас поблагодаришь, — сказала она, ухоженными ногтями царапая мою щёку. — Когда повзрослеешь, когда поймёшь, от чего мы спасли тебя, от того, кем ты мог стать.

Но они не спасли меня ни от чего. Они создали именно то, чего боялись — человека, способного убивать без раскаяния. Просто не ожидали, что первыми жертвами станут сами.

Теперь я вернулся, с кусачками для замков в руках, готовый раскрыть секреты, за которые отец умер, защищая.

Замок новый — кто-то следит за этим местом. Скорее всего, Стерлинг. Металл поддаётся с приятным щелчком, и дверь распахивается на смазанных петлях. За ней точно ухаживали.

Первым меня бьёт запах. Сигарный дым и кожа, каким-то образом сохранившиеся спустя все эти годы. А может, это просто память накладывается на реальность.

Я словно делаю шаг назад во времени.

Стол отца доминирует в комнате — та самая чудовищная махина из красного дерева, где он вёл свои настоящие дела. Вдоль одной из стен стоят картотечные шкафы, на каждом ящике указана дата: 1995, 2000, 2005. Стена фотографий с заседаний городского совета и благотворительных балов — он играл филантропа, пока торговал детьми.

Лицемерие застыло в пыли и тени.

Вот кресло, в котором я сидел во время нашего последнего разговора. Бордовая кожа местами протёрлась. Вот нож для разрезания бумаги, который Патриция вертела в руках, когда предлагала мне «исправиться» другими способами — она упомянула химическую кастрацию так же непринуждённо, как обсуждала погоду. В комнате ничего не трогали, только делали ремонт.

Даже перьевая ручка «Montblanc» Ричарда лежит там, где он её оставил, стоящая больше, чем месячная зарплата большинства людей.

Я беру её в руки, оцениваю вес.

Эта ручка подписывала документы, разрушившие сотни жизней. Эта ручка санкционировала мои мучения, страдания Джульетты, торговлю детьми через наш дом. Опускаю её на место и приступаю к ящикам стола.

Заперты, но мои отмычки справляются с ними быстро. Ричард всегда недооценивал меня, думал, что замки и угрозы смогут сдержать то, во что я превращался. В первом ящике — именно то, чего я ожидал: финансовые записи, бухгалтерские книги с шифром, номера счетов в офшорах.

Ричард был скрупулёзен в вопросах денег, вероятно, поэтому операция работала так гладко. Каждая книга датирована, разбита по кварталам. Суммы ошеломляют. Только за 1998 год он провёл через подставные компании три миллиона долларов. Шифр прост, если понимать психологию Ричарда. Он использовал даты — не дни рождения или годовщины, а даты «приобретения». Каждая транзакция привязана к моменту, когда он получал нового ребёнка.

15 января 1997 года: 50 000 долларов.

8 марта 1998 года: 75 000 долларов.

24 декабря 1999 года: 100 000 долларов.

Канун Рождества.

Даже их порочность не считалась со святыми праздниками.

Я расшифровываю три страницы и вынужден остановиться, потому что подступает тошнота. Цифры ошеломляют. Миллионы долларов за десятилетия — и всё построено на страданиях детей.

Во втором ящике фотографии. Некоторые безобидные, городские мероприятия, пиар-снимки. Ричард пожимает руку губернатору на благотворительном вечере. Патриция играет на пианино на гала-мероприятии в пользу пропавших детей — от этой иронии меня чуть не выворачивает. Фото, как они получают награду за «вклад в благополучие детей» от законодательного собрания штата. Но под ними, завёрнутые в пластик, словно порнография (которой, полагаю, они и были для Ричарда), другие снимки.

Дети.

Десятки.

Некоторые в поместье, некоторые в местах, которые я не узнаю.

Их глаза пусты, уже сломлены.

На нескольких я узнаю фон — это наш дом.

Комната рядом с моей.

Голубые обои с парусниками, которые Патриция выбрала, потому что они «весёлые». Иногда я слышал звуки — плач, который я считал ночными кошмарами Джульетты. Но это была не всегда она. Других детей держали там, иногда по несколько дней, прежде чем перевезти дальше. А я спал в соседней комнате, планируя смерть родителей, пока другие дети жили в аду в считанных дюймах от моей кровати.

Одна фотография заставляет меня