Разрешение на измену - Валерия Бероева

Я всегда старалась сглаживать острые углы в отношениях. Терялась перед откровенным давлением со стороны. Прогибалась под других людей, жертвуя своим мнением, свободным временем, собой. Постоянно шла на уступки, особенно близким. Их проблемы всегда были для меня в приоритете.

Эти качества были прошиты во мне с раннего детства.

Но ведь генетику никто не отменял. И во мне есть доминирующие качества моей матери, только в спящем состоянии. Надо разбудить эти гены. Вытащить на свет встроенные в ДНК генетические коды и запустить программы выживания, борьбы, отстаивания своих границ, защиты себя и своего ребёнка от внешних врагов и разрушительных обстоятельств.

Пребывание в стационаре помогло мне наметить примерный план действий.

Показало, то просить помощи — не стыдно. Иногда это нужно делать. Люди будут рады отблагодарить тебя за когда-то оказанную им поддержку.

Я позвонила жене Савельева и рассказала о случившемся, планах на развод. Она сообщила, что Артёма уволили. Слухи до неё доходили давно, и она открыла мужу глаза на интрижку Раменского и Стоцкой.

В очередной раз убедилась, что за каждый успешным руководителем мужчиной стоит серый кардинал в юбке.

Анна Петровна поддержала меня, дала телефон адвоката по бракоразводным делам и разделу имущества.

Сказала, что если нужны будут деньги, она с радостью даст в долг.

Позвонила Маше. Чувствовала, что дочь на меня обижается.

Когда у подростков происходит в жизни что-то ужасное, они всегда «кусают» самых близких. «Делятся» своей болью…

Дочка сначала разговаривала сквозь зубы. Потом спросила у меня:

— Ты знала?

— О чём?

— О его второй семье? — страдание в голосе ребёнка невозможно было скрыть.

— Маша, папа говорил, что полюбил другую, но между ними всё кончено. Что эта связь продолжается я, конечно же, не была в курсе…

Не могла я признаться дочери в своей глупости.

Даже представить дико, как бы я поделилась: «Маша, папа сказал, что полюбил другую женщину, и я разрешила ему мне изменить…»

Сейчас я полностью осознавала, какую ошибку совершила. Но исправить её уже было невозможно.

О чём я только думала?

Зачем настаивала на доверии между нами, горькой правде, обещала понять и принять?..

Дочь немного смягчилась, а на следующий день позвонила мне сама.

Мы долго разговаривали. Я сказала, что подаю документы на развод, и Маша мне поможет, если сохранит с отцом нормальные отношения.

Ведь он изменил мне, а не Маше. Она всегда будет его любимой дочерью. А тот ребёнок… Девочка… Это сирота…

Невозможно полюбить чужого ребёнка так же сильно, как своего…

Эти слова немного успокоили моего импульсивного подростка.

А когда она спросила, как там братик, выдержав слишком длинную паузу, чтобы собрать волю в кулак и не заплакать, я ответила, что он умер.

И Маша поняла, насколько мне тяжело:

— Мам, прости меня. Прости, что уехала. Я не смогла бы жить с ним в одной квартире, а переехать к бабушке, сама понимаешь, не вариант.

Прости, что обижалась. Что мне сделать, чтобы помочь тебе?

Моё сердце плавилось от любви к дочери. Какое же счастье, что она у меня есть!

— Машуль, не убегай больше из дома. И пожалуйста, помирись с отцом. Я не прошу его простить, но дождись меня: ходи в школу, нормально питайся, держи себя в руках.

Ты мне очень нужна. Мне больше не на кого опереться. Я верю, что ты сильнее Арины и сможешь пережить эту трагедию с наименьшими потерями.

Было стыдно, что я перекладываю тяжелый эмоциональный груз на плечи дочери. Но если она затеет войну с отцом, победителей в ней не будет.

— Я постараюсь, мам. Не волнуйся за меня. Главное, выздоравливай!

Артём приходил ещё пару раз. Сообщил, что сына похоронил, через год можно будет поставить памятник. Помолчал, глядя в пол и перекатывая желваки. Но я не стала развивать эту тему: слишком больно, рана на сердце от потери ребёнка ещё кровоточила.

Хоть я и говорила, что мне от него ничего не нужно, но он приносил полные пакеты еды и каких-то ненужных вещей.

Пытался компенсировать отсутствие заботы в первые дни моей госпитализации.

Приезжала Анна Петровна. Строгая женщина подбадривала меня. Снова предлагала финансовую помощь.

Маша после возвращения моталась ко мне в больницу каждый день.

Она скучала. Дома ей было неуютно.

Говорила, что отец ходит как в воду опущенный. На работу не ходит. Сидит за компьютером по вечерам, днём куда-то уезжает и быстро возвращается.

Пытается что-то готовить, но Маша обедает в школе, а на ужин покупает себе бургеры или что-то ещё. Его стряпня опасна для здоровья, и она её не ест.

С отцом они практически не разговаривают.

Мне было всё равно, что там происходит у Раменского. Волновала только Маша, своё здоровье и предстоящие перемены.

У меня была куча планов на будущее.

И первое, что я сделала, вернувшись из больницы домой, это собрала вещи мужа и выставила их в коридор.

Открывший дверь Артём не ожидал, что его так быстро выставят из дома.

— Ри, ты куда-то уезжаешь?

Я стояла рядом с чемоданами, опираясь на костыли:

— Нет, Артём. Это ты уезжаешь. В очередную «командировку».

Надеюсь, навсегда…

Раменский нахмурился, сунул руки в карманы пальто, покачал головой:

— И на что ты жить собираешься? Пенсию по инвалидности оформишь? Так на неё, дорогая, не разгуляешься.

Тебе ведь даже в магазине не сходить?

Хочешь меня перед всеми последним мудаком выставить? Типа, бросил на произвол судьбы больную жену?

Ладно, давай.

Я человек негордый, уйду, вот только ты как без меня справишься? Ты же не жила никогда одна, не работала, всегда за моей спиной сидела на всём готовом.

Его злой и презрительный взгляд разбудил моих демонов. Захотелось ударить этого чужого, язвительного, жестокого человека,

И я впервые в жизни грубо послала мужа:

— Иди к чёрту, Раменский. Ты в такое дерьмо превратился, что мне даже разговаривать с тобой противно, не то, что жить в одной квартире.

От тебя воняет трусостью, ложью, предательством. Ты насквозь прогнил, Артём.

Удивительно, что я этого не заметила раньше…

Развернулась и, прыгая на здоровой ноге, отправилась в комнату.

Надеюсь, муж избавит меня от своего общества.

Мне, и правда, ненавистна мысль жить с ним в одном доме.

Не надо насиловать душу не своим человеком.

А Раменский уже не мой.

Перестал быть моим, когда первый раз взглянул с интересом на другую женщину и забыл о своей жене, о родной дочери, о чести и достоинстве — неоспоримых качествах настоящего