Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

Рейнар побледнел.

Это было жестоко.

Опять.

И опять честно.

— Я найду Мираэль, — сказал он.

— Найди того, кто держит её поводок.

Его взгляд стал резким.

— Ты знаешь?

— Печь показала. В дыме было лицо. Мужское. Старое. Без глаз. Голос сказал: “Не она держит поводок.”

Рейнар медленно выдохнул.

— Без глаз…

— Ты знаешь, кто это?

— Не имя. Образ. В старых записях дома Вейранов был знак слепого судьи. Им помечали решения, которые нельзя было оспаривать.

— Кто помечал?

— Совет до моего отца. Возможно, ещё раньше.

— А род Астер?

— Судили.

Слово упало между ними, как камень.

Элина не сразу смогла вдохнуть.

— За что?

— За открытие нижней двери.

— Или за отказ подчиниться?

Рейнар не ответил.

И снова ответ был ясен.

Она отвернулась.

Во дворе женщина с канатного двора помогала Лиссе складывать уцелевшие полотна. Горд показывал Тишу, как отличить хорошую доску от той, что “только выглядит полезной, как некоторые чиновники”. Оста спорила с Бренном, который всё-таки держал фонарь и делал вид, что это случайно. Рина сидела на перевёрнутом ящике, обеими руками держала половину печати и смотрела на пекарню так, будто боялась моргнуть — вдруг дом исчезнет.

Город не любил её ещё вчера.

Сегодня город был у её порога.

Не весь. Не навсегда. Не без страха.

Но был.

Рейнар тоже смотрел.

И, кажется, впервые видел не развалину, которую отдал из презрения и тревоги.

Видел дом.

Её дом.

— Они тебя любят, — сказал он тихо.

Элина не сразу поняла, что он говорит не о Марте, не о детях, а о людях во дворе.

— Нет.

— Разве?

— Они начали верить, что здесь их не прогонят. Это больше любви. И труднее.

Рейнар посмотрел на неё.

— Ты стала сильнее.

Элина устало улыбнулась.

— Нет. Просто раньше моя сила уходила на то, чтобы не мешать тебе быть главным.

Он принял и это.

Но в его глазах появилась боль, от которой ей стало не по себе.

Она не хотела его боли.

Не хотела его возвращения.

Не хотела его защиты.

Не хотела и ненавидеть.

Это оказалось самым трудным: больше не принадлежать человеку, но всё ещё помнить, как когда-то любила его.

— Я оставлю людей дальше по дороге, — сказал Рейнар. — Не у порога. Не под твоим знаком. Если кто-то пойдёт к пекарне с оружием или огнём, они вмешаются. Это не охрана твоего дома. Это порядок на дороге.

Элина посмотрела на него.

— Ты пытаешься обойти мой отказ формально?

— Я учусь у тебя.

Она не смогла сдержать короткую улыбку.

Совсем маленькую.

Но Рейнар увидел.

И в его лице на мгновение мелькнуло что-то такое, что было почти счастьем. Почти.

Потом он сам погасил это.

— Я не войду без разрешения, — сказал он.

— Хорошо.

— Но если чёрный дым придёт за Риной…

— Я позову тех, кому доверяю.

Он кивнул.

— И меня?

Элина молчала.

Это был неправильный вопрос.

Слишком простой для сложной правды.

— Если понадобится наместник, — сказала она, — я позову наместника.

Рейнар понял.

Мужчину по имени Рейнар она больше не звала.

Пока.

Может быть, никогда.

Он спустился с первой ступени.

Порог тихо скрипнул ему вслед — не враждебно, но твёрдо.

К рассвету пекарня перестала дымить.

Не перестала пахнуть гарью. Этот запах, казалось, въелся в камни и волосы, в полотно, в снег, в доски у забора. Но поверх него уже проступал другой запах — муки, согретой печью, влажного дерева, человеческого пота, свежего воздуха и той упрямой надежды, которая всегда пахла немного хлебом.

Марта всё-таки заставила всех есть.

— Это не обсуждается, — объявила она, ставя на уцелевшую половину стойки нарезанные куски хлеба, спасённого из корзин. — Кто работал, ест. Кто стоял и умничал, тоже ест, чтобы потом умничал крепче. Кто плакал — тем более. Слёзы не заменяют завтрак.

— У нас утро? — спросил Тиш, глядя в окно, где небо только начинало сереть.

— У нас жизнь, мальчишка. В ней утро наступает, когда Марта решила.

Оста принесла горячую воду в большом чайнике и сказала, что это “не милость, а временное пользование её посудой”. Горд, услышав, что Марта собирается кормить всех, попытался отказаться, но получил кусок хлеба в руку и приказ “жевать молча, пока не стал совсем деревянным”. Бренн стоял у двери с фонарём и явно не знал, имеет ли он право тоже взять кусок.

Элина заметила.

Марта тоже.

Но сделала вид, что не заметила.

— Бренн, — сказала она, не глядя, — если фонарь держал, хлеб бери. Только без речей. У меня от твоих речей тесто может испугаться.

Бренн покраснел.

— Я не просил.

— А я не предлагала. Я приказала.

Он взял кусок.

Маленький.

Но взял.

Тиш шепнул Лиссе:

— Запомни этот день. Бренн съел хлеб проклятой пекарни во второй раз и до сих пор жив.

Лисса улыбнулась.

Рина сидела рядом с ней, укутанная в старую шаль Осты. Половина печати лежала у неё под воротом, и метка на шее почти не светилась.

Элина подошла к девочкам.

— Как ты?

Рина пожала плечом.

— Не знаю.

— Это честный ответ.

— А можно сегодня не уходить к Осте?

Оста, услышав, подняла брови.

— У меня, между прочим, приличная лавка, две кровати и сундук, который нельзя трогать. Это почти дворец.

— Я не хочу во дворец, — сказала Рина тихо.

Элина села рядом.

— Тогда решим так: днём ты здесь. Ночью, пока крыша не закрыта, — у Осты. Не потому что я тебя гоню. Потому что хочу, чтобы ты спала там, где на тебя не сыплется сажа.

Рина подумала.

— А Лисса?

— С тобой, если захочет.

Лисса сразу кивнула.

— Хочу.

— А Тиш? — спросила Рина.

Тиш поперхнулся хлебом.

— Я? Я тут важный. Мне надо следить за пекарней.

— Тебе надо поспать, — сказала Марта.

— Я могу следить спя.

— Вчера ты уже следил лицом в мешке.

— Это была проверка мешка.

— Он прошёл?

— Очень мягкий.

Рина улыбнулась.

Шире, чем ночью.

Элина увидела это и вдруг поняла: чёрный дым вернётся не просто за меткой. Он вернётся за этой улыбкой. За тем, что Рина впервые почувствовала себя не добычей старших домов, а девочкой у пекарного стола.