Леди северного сияния - Людмила Вовченко

сказал он наконец. Лада не подняла головы. — И правильно. Сольвей посмотрела на брата. На лице у неё было напряжение, страх и странный маленький огонёк. — Я режу яблоки. Кайран медленно перевёл взгляд на неё. — Вижу. — Тонко. — Вижу. — У меня уже лучше получается. Кайран молчал слишком долго. Сольвей начала бледнеть. И тогда он сказал — Хорошо. Одно слово. Но оно сделало с ней больше, чем все утешения Эйворы за последние годы. Сольвей опустила голову. И улыбнулась. Не красиво. Не для публики. Просто улыбнулась своим яблокам. Лада вдруг почувствовала, как в груди что-то неприятно дрогнуло. Вот она, девочка. Не манипуляторша. Не маленькая королева слёз. Девочка, которую слишком долго хвалили только за слабость. Кайран подошёл ближе. — Можно тебя на минуту? — Меня или яблоки? — Пока тебя. — Яблоки выдохнули. Он усмехнулся. Они вышли в коридор. Там было холоднее. После тёплой сушильни воздух показался почти острым. Кайран закрыл дверь. — Эйвора была у меня. — Уже? — Да. — Быстрая женщина. — Она сказала, что ты вмешиваешься в воспитание Сольвей. — Воспитание? Интересное слово для дрессировки чувства вины. Кайран посмотрел на неё тяжело. — Лада. — Нет. — Что нет? — Я не буду мягче говорить о том, что вижу. Твоя сестра не капризная кукла. Её сделали такой. И чем дольше все вокруг будут называть это чувствительностью, тем хуже ей будет. Он молчал. — Ты злишься, — сказала она. — Да.— На меня? — Не знаю. Вот это было честно. И потому опасно. Он провёл рукой по волосам, отвернулся к узкому окну. — Я думал, что защищаю её. — Ты и защищал. — Плохо. — Как умел. Он резко повернулся. — Это должно утешить? — Нет. Это должно остановить тебя от бессмысленного самобичевания. Оно не кормит, не лечит и не чинит людей. — Ты всегда такая жестокая? — Когда рядом взрослый мужчина, который пытается взять на себя вину за то, что другие годами делали под его крышей, — да. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — Под моей крышей. — Да. Она не смягчила. Не отвела взгляд. Потому что иногда жалость — худший яд. — Это твой дом, Кайран. Твой остров. Твоя сестра. Твои люди. И если кто-то здесь много лет жил за твоей спиной как паук в углу, то сейчас не время стоять и рассматривать, как красиво была сплетена паутина. Он шагнул к ней. Близко. Очень близко. — Ты думаешь, я не понимаю? — Думаю, ты начинаешь понимать. — Осторожно. — Нет. — Лада. — Что? — Ты не на палубе и не в казарме. Я не твой матрос. — А я не твоя хрупкая девочка, которую надо поставить у камина и кормить отваром. Тишина ударила сильнее ветра. Он смотрел на неё так, будто она коснулась чего-то слишком живого. — Я не считаю тебя хрупкой. — Иногда считаешь. — Я боюсь за тебя. — Это разные вещи. — Для меня — нет. — Тогда учись различать. Он резко выдохнул. И вдруг схватил её за талию. Не больно. Но крепко. Так, что она сразу оказалась ближе, чем планировала любая разумная женщина. Лада упёрлась руками ему в грудь. — Милорд... — Не начинай. — Это вы сейчас мне? — Да. — Смелое решение. — Лада. Голос стал ниже. Грубее. И от этого у неё по спине прошёл жар, совершенно не соответствующий температуре коридора. — Я пытаюсь вести серьёзный разговор. — Я тоже. — Не похоже. — Потому что ты споришь даже с тем, что я ещё не сказал. Она подняла голову. Его лицо было близко. Слишком близко. Тёмные глаза. Тяжёлое дыхание. Запах снега, кожи, дыма. — Тогда скажи. Он несколько секунд молчал. Потом сказал — Я не хочу потерять тебя. Просто. Без украшений. Без красивых слов. Как удар ладонью по столу. Лада застыла. Внутри всё смешалось: страх, тепло, злость, нежность, желание отшутиться, желание шагнуть ближе, желание дать ему по руке за собственнический тон и желание не дать ему отойти. Очень неудобно. Очень живо. — Мы знакомы меньше недели, — сказала она хрипло. — Знаю. — Это безумие. — На Ардейне зима длинная. Мы делаем всё быстрее. Она неожиданно рассмеялась. Но смех оборвался, потому что он наклонился и поцеловал её. Не осторожно. Не вопросом. Не как мужчина, который собирается двадцать глав выяснять, имеет ли право. А как северянин, который слишком долго держал себя в руках и наконец решил, что хватит. Лада могла бы оттолкнуть. Наверное. Если бы захотела. Но тело уже давно предало здравый смысл, а душа устала делать вид, что ничего не происходит. Она ответила. Сначала сердито. Потом жадно. Потом так, будто именно этого ей не хватало с момента, когда она проснулась в чужом мире и решила выживать. Кайран глухо выдохнул, прижал её к стене, но в последнюю секунду подставил ладонь между её спиной и холодным камнем. Даже сейчас. Даже в этом. Проклятый внимательный мужчина. Лада вцепилась пальцами в его куртку. Он целовал её глубже, горячее, и весь мир сжался до каменного коридора, запаха дыма, его рук и собственного сердца, которое билось так, будто ему снова девятнадцать, а не почти пятьдесят прожитых лет и одна смерть за плечами. Из сушильни донёсся голос Хельги — Если вы там ругаетесь, ругайтесь тише! Яблоки пугаются! Лада замерла. Кайран тоже. Потом он уткнулся лбом ей в висок и тихо рассмеялся. Сначала почти беззвучно. Потом сильнее. Лада закрыла глаза. — Я ненавижу этот дом. — Нет. — Нет? — Ты начинаешь его любить. — Сейчас я начинаю любить идею придушить Хельгу. — Опасная мысль. Она кормит остров. — Тогда пусть живёт. Он отстранился, но не отпустил. Глаза у него стали темнее. Мягче. Опаснее. — Я не отступлю, Лада. — От чего? — От тебя. У неё пересохло во рту. Вот так. Без кружев. Без поэтического тумана. Без «ах, чувства». Просто: не отступлю. И почему-то именно это оказалось страшнее любого признания. — А если я прикажу? — Ты не прикажешь. — Самоуверенность. — Да.— Я могу быть очень неудобной женщиной. — Я заметил. — И у меня тайн больше, чем у вашей нижней кладовой. — Разберём. — Вы обо мне или о кладовой? — Да. Она снова рассмеялась. И в этот момент дверь сушильни распахнулась. На пороге стояла Сольвей. С яблочным ломтиком в руке. Она увидела их. Кайрана, всё ещё держащего Ладу за талию. Ладу, которая явно не выглядела оскорблённой. И покраснела так, будто это её только что застали у стены. — Ой. Лада закрыла глаза. Кайран не отпустил. Вот совершенно. Северный лорд, видимо, не видел причин смущаться. — Что случилось? — спросил он спокойно. Сольвей открыла рот. Закрыла. Потом быстро посмотрела на Ладу. И вдруг — впервые — не заплакала. Не побледнела. Не убежала. А смущённо, почти заговорщически сказала — Хельга