Пламя в оковах - Хейзел Пейдж

— Райкер, заткнись! — я зажала ему рот рукой, чтобы он не позвал Кейда. — Ладно. Ладно! Ничего особенного; просто эта грубая учёная меня выбесила. Она спросила разрешения у Кейда, а не у меня, и даже не посмотрела в мою сторону! Она вела себя пренебрежительно, и из-за этого я почувствовала себя… — я поискала подходящее слово, прежде чем остановиться на: — Бесправной.

— Я её убью. Проблема решена. Только мы можем заставлять тебя плакать, Котёнок. Любой другой, кто это сделает — сдохнет, — небрежно бросил он, пожав плечами, а затем маниакально оскалился до ушей.

Я не могла понять, серьёзно ли он собрался её убивать, потому что с Райкером это всегда было загадкой, но на всякий случай я начала свой ответ с: «Не убивай её, Райкер!». И продолжила:

— Она просто заставила меня почувствовать себя жалкой. А потом я начала думать: это моя новая жизнь, моя новая реальность. Теперь люди всегда будут относиться ко мне так. Я буду бесправной и слабой. По крайней мере, так меня будут видеть все. Раньше со мной так никогда не обращались. Когда люди думали, что я бета, они просто вели себя со мной нормально. Я была свободной!

Он громко расхохотался, и я метнула в него гневный взгляд. Я тут, вообще-то, пыталась поделиться своими чувствами, а ему это казалось уморительным. Зачем я вообще распинаюсь?

У Райкера была эмоциональная зрелость репы.

— Котёнок, отмотай этот разговор назад. Ты сказала мне, что расстроена, потому что злая сука-учёная обошлась с тобой невежливо. На что я ответил, что убью её. Ради тебя. На самом деле, я бы убил и тех солдат у лифта просто за то, что они на тебя посмотрели. И Киллиан, Кейд и Талон сделали бы то же самое. Ты — член нашей грёбаной стаи. Наша омега. Мы уничтожим любого, кто причинит тебе боль, обидит тебя или проявит неуважение. Мы сожжём дотла эту базу и всю Новую Арку ради тебя. Так что да, я не могу не смеяться, когда ты называешь себя бесправной, потому что власть оборвать жизнь этой женщины находится прямо у тебя на ладони. Скажи мне, что она тебя обидела, и я, блядь, сделаю это, Роуэн. Если ты хочешь, чтобы она сдохла — она сдохнет. Как тебе такая власть?

— Райкер…

Он перебил меня, продолжая:

— Что касается того, что ты была свободна, когда люди считали тебя бетой — ты не была свободна, Котёнок. Ты не была свободна от самой себя. Ты построила свою собственную клетку из подавителей и изоляции, гробя своё тело, отказываясь признавать свою биологию и потребности. Обещаю тебе, сейчас ты куда свободнее, чем была тогда. Я видел, как ты срывалась с катушек, с расширенными зрачками, не обременённая ни виной, ни стыдом, насаживая себя на мои пальцы. Вот это и есть свобода, Котёнок.

Он подмигнул мне, закинул в рот зубочистку и снова развалился на стуле.

Я уставилась на него, потрясённая до немоты.

Это было… на удивление глубоко для мужчины, который, как я думала, обладал эмоциональной зрелостью корнеплода.

Его слова отозвались во мне эхом, и я обдумывала сказанное им, пока та самая женщина брала у меня несколько пробирок крови и делала мазок с внутренней стороны щеки. Полагаю, в Райкере скрывалось куда больше, чем могло показаться на первый взгляд. Что ещё я упустила из виду в этих мужчинах?

Скрывалось ли что-то большее и в Кейде? Я знала, что у него проблемы с отцом, но было ли это корнем его помешательства на контроле? А как насчёт тихого гиганта Киллиана? То, как он смотрел на меня со странным любопытством, всегда вызывало у меня дрожь. Хотела ли я на самом деле узнать о них больше?

По пути в туалет, чтобы пописать в пластиковый стаканчик, я прокручивала слова Райкера в голове снова и снова.

Если ты хочешь, чтобы она сдохла — она сдохнет. Как тебе такая власть?

Действительно ли это была власть? Быть собственностью психопатов, которые убивали бы тех, кто мне не нравится? Он сказал, что они сожгут дотла всю Новую Арку ради меня. И произнося эти слова, я видела, как потемнели его глаза, и понимала, что он имеет в виду каждый слог.

Я также обдумала его слова о том, что раньше я жила в клетке. Было ли это той самой суровой правдой, в которой я не могла себе признаться? Мои панические атаки и почти что агорафобия были прямым следствием страха быть пойманной. Когда я очнулась на больничной койке и увидела логотип Арки на рубашке Кейда, я мгновенно поняла, что игра окончена и моя жизнь никогда не будет прежней. Я чувствовала отчаяние, но было там и что-то ещё. Что-то крошечное, что я отказывалась признавать: облегчение.

Когда ты всю жизнь притворяешься кем-то другим, это поглощает тебя целиком. Ложь и страх, что кто-то подойдёт достаточно близко, чтобы раскрыть твой секрет, отравляют любые отношения. Ты держишь людей на расстоянии вытянутой руки и погружаешься в собственное одиночество.

Я пыталась убедить себя, что меня устраивает одиночество до конца моих дней, но в глубине души я жаждала общения. Это был единственный инстинкт, который я не смогла задавить подавителями — главным образом потому, что это был не инстинкт омеги, а инстинкт человека.

Потребность в общении была не единственным, что я подавляла. То, что препараты снижали моё сексуальное влечение, не означало, что мне не было любопытно. И если быть до конца честной, это было больше, чем любопытство. Когда Лили и Харпер сплетничали о своём откровенном опыте с мужчинами, я чувствовала себя обделённой, отставшей от сверстниц и безумно ревнивой.

Будучи женщиной, которая гордилась своей свободой, я хотела определить, исследовать и экспериментировать со своей сексуальностью так же, как я исследовала свои хобби и интересы. Необходимость оставаться в тени всегда перевешивала мою возможность сделать это. Мне приходилось делать выбор и идти на жертвы, чтобы жить той жизнью, которой я жила. Эти решения застопорили моё сексуальное развитие как взрослой женщины.

— Роуэн? — сурово произнёс Кейд, возвращая моё внимание к себе.

Учёная спросила меня о чём-то, но я была глубоко в своих мыслях. Я переводила взгляд с неё на него, пытаясь склеить воедино то, что они сказали. Со времён разговора с Райкером я ни с кем не общалась, предпочтя отключиться от внешнего шума и внутренне рефлексировать над его словами.

— Да? Простите, что вы сказали?