Одна на двоих, или Отпускной переполох - Алиша Михайлова

в угол приёмного покоя, где стояла ширма. Здесь пахло лекарствами и чистым бельём, на стопке простыней лежал забытый кем-то бланк. Смахнула его на пол и повернулась к Алексу.

— Теперь у нас есть конспирация.

— Ширма? — он приподнял бровь.

— Это больница, Алекс, учись импровизировать.

— Это я умею, — он чуть улыбнулся. — Семейная черта.

И поцеловал меня, жадно, глубоко, с той самой отчаянной нежностью, от которой у меня всегда подкашивались колени. Пальцы зарылись в волосы на затылке, притянули ближе. Его язык скользнул в мой рот, и мир за ширмой перестал существовать. Остались только его губы, дыхание, руки.

Алекс подхватил меня под бёдра, оторвал от пола и в два шага впечатал спиной в кушетку. Пружины жалобно скрипнули. Ладонь скользнула под юбку, задирая ткань к бёдрам, пальцы нащупали край трусиков и отодвинули в сторону. Ремень звякнул, брюки опустились.

Он вошёл резко, одним глубоким толчком. Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. На секунду мы оба замерли. Я привыкая к нему, к тому, как он заполняет меня изнутри, растягивает, пульсирует где-то глубоко. Он давал мне эту секунду, хотя каждая мышца в его теле была напряжена до предела, а пальцы на моём бедре дрожали.

— Я думала, учёные любят подготовку, — выдохнула я.

— Я люблю тебя, — ответил он, и его голос дрогнул. — Остальное детали.

И начал двигаться. Глубоко, размеренно, с каждым толчком заполняя меня до предела. Кушетка жалобно поскрипывала в такт толчкам, за ширмой пахло лекарствами, где-то в коридоре что-то упало и покатилось.

Я чувствовала, как его пальцы впиваются в бедро, сильно, до лёгкой боли. Сегодня вечером там явно появятся синяки, которые я буду разглядывать перед зеркалом и улыбаться. Вторая ладонь скользнула по шее, пальцы запутались в волосах. В зелёном глазу плескалось желание, белый был безучастен, но сейчас я видела только его. Моего Алекса.

— Я скучал, — выдохнул он, на мгновение замирая во мне, и я почувствовала, как он пульсирует внутри. — Каждый день. Каждую ночь.

— Я тоже, — прошептала я, подаваясь бёдрами навстречу. — Тоже…

Он ускорился. Каждый толчок отдавался горячей волной, стягивая низ живота в тугой узел. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами шрамы, впивалась в них ногтями. Его дыхание стало рваным, хриплым. Моё таким же.

Его губы скользнули по моей шее вниз, влажная дорожка, лёгкий прикус у ключицы, ещё один поцелуй ниже. Он спускался, не отрываясь от моей кожи, пока не добрался до груди. Поймал губами сосок, что подрагивал в такт толчкам, и втянул в рот, с влажным, жадным звуком. Перед глазами заплясали искры, я застонала, выгибаясь навстречу. Его ладонь тут же накрыла мой рот, большой палец скользнул внутрь, прижимая язык. Я обхватила его губами, втянула глубже, провела языком по подушечке. Он рвано выдохнул сквозь зубы, и в ответ прикусил сосок. Остро, до мурашек по всему телу. Я всхлипнула и сжала его палец губами сильнее, втягивая до основания.

В коридоре хлопнула дверь, и чей-то голос проорал совсем близко:

— Екатерина Сергеевна! Вы где? Там баба Нюра вас требует!

Я замерла. Палец выскользнул из моего рта, рука Алекса метнулась к моему бедру, он прижал меня к кушетке ещё плотнее, вжимаясь до предела. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щель потянуло прохладным сквозняком из коридора. Я представила, в каком положении меня сейчас могут обнаружить, и мысленно застонала. Юбка задрана, ноги свисают с кушетки, Алекс застыл во мне. Комичнее ситуации было не придумать.

Кто-то заглянул в щель. Мы не дышали. Прошла секунда. Другая.

— Не видать никого, — пробормотал голос за дверью, и дверь снова закрылась. Шаги удалились.

Мы выдохнули и рассмеялись, тихо, нервно, уткнувшись друг в друга. Его смех перетек в поцелуй в висок, скулу, в уголок губ. Он двинулся во мне медленно, протяжно, давая прочувствовать каждый сантиметр. Я подалась навстречу, и он тут же поймал мой ритм, задвигался чаще, глубже. Мои стоны становились громче, Алекс зажал мне рот ладонью, на этот раз без игр, просто чтобы заглушить звук.

Волна нарастала медленно, а потом обрушилась разом: горячая, ослепительная, до дрожи в коленях, до искр из глаз. Я застонала, но тут же впилась зубами в его плечо, заглушая крик. Алекс продолжал вбиваться в меня, пока я сжималась вокруг него, а после с глухим стоном кончил следом, уткнувшись лицом в мою шею.

Воздух за ширмой стал густым и тёплым. Пахло санобработкой, сексом и кофе, кажется, из ординаторской тянуло.

— Ты как? — спросил Алекс, не поднимая головы.

— Жива. Оргазмы в мой рабочий график не вписывались, но я адаптируюсь.

Он тихо рассмеялся, и его смех тёплой волной пробежал по моей коже. Я почувствовала, как он выходит из меня, медленно, почти неохотно, и тут же завозился, помогая мне слезть с кушетки. Пальцы всё ещё дрожали, колени подгибались, но я хотя бы могла стоять. Почти.

Блузка. Где блузка? Я покосилась на пол: белый халат комком лежал у ширмы, блузка сиротливо висела на краю кушетки, одна пуговица сияла отсутствием, кажется, отлетела куда-то под стопку простыней.

— У тебя порвана блузка, — заметил Алекс, застёгивая ремень.

— Правда? А я думала, это новый фасон. Называется после двух месяцев разлуки.

— Тебе идёт.

Я хмыкнула и принялась запихивать блузку в юбку, мысленно подсчитывая потери. Одна пуговица. Одна бретелька, кажется, тоже пострадала. Заколка для волос бесследно исчезла. И где-то за ширмой валялся бланк с анализами, который я смахнула на пол.

Алекс протянул мне халат. Я вдела руки в рукава, и его пальцы на секунду задержались на моих плечах.

— Готова?

— К чему?

— К возвращению моего брата. Судя по времени, рентген уже сделали.

И будто по заказу, где-то в коридоре раздался отдалённый грохот. Следом крик, ещё один грохот и возмущённое: ЭТО НЕ Я! ЭТО КАТАЛКА САМА!

Я поправила воротник халата и вышла из-за ширмы. Алекс за моей спиной одёрнул рубашку и пригладил волосы. Вид у него был такой, будто он только что вышел с заседания Совета Кланов, а не из-за больничной ширмы. Учёный. Умеет же.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Рей на костылях, с загипсованной ногой, которую он выставил вперёд, как боевой трофей. Гипс был девственно-белый, если не считать корявой надписи чёрным маркером поперёк щиколотки: «ПРОСТИТЕ».

Я прищурилась.

— Это что?

— Это Костик! — радостно доложил Рей. — Я