Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Мои плечи немного опускаются. Боже, как же мне нужно выпить.

— Ты не делаешь ничего плохого, — говорю я уже мягче. — Просто он мне не нравится. — Я наливаю нам по стакану розового лимонада. — Да и пробудет он там недолго. Я не хочу, чтобы ты привязывалась.

Какого черта она вообще привязалась к нему?

Я ставлю перед ней ее стакан, раскладываю вилки и салфетки.

— Я знаю, тебе трудно это понять, но он ни для кого не делает ничего хорошего.

— Но с ним хорошо.

— Что? — вырывается у меня.

С ним хорошо?

Черт побери. Я-то думал: раз ей нравится там находиться, значит, он не делает ничего предосудительного.

А она тем временем ожесточенно складывает салфетку пополам снова и снова.

— Когда другие люди со мной разговаривают — ну, учителя всякие, — они смотрят на своих друзей, — тихо произносит она. — Мне кажется, будто они переговариваются за моей спиной о том, чего я не должна слышать.

Я сужаю глаза.

— Но он так не делает. — Она пытается согнуть салфетку в шестой раз, но та уже не держит форму. — Он смотрит только на меня, когда говорит со мной.

Я сжимаю губы, пытаясь скрыть злость. Терпеть не могу, когда она подмечает, как окружающие меняют язык тела в ее присутствии. Я и не думал, что она это замечает.

Стоит ей столкнуться с кем-то из местных в городе, те вечно начинают переглядываться во время разговора. Они-то знают, что ведет она себя не по возрасту, и вечно норовят дать понять другим, что считают это странным.

Частная шутка. Или жалость.

Я без понятия, сколько в поведении Софии осознанного выбора, а сколько — последствий чего-то еще, но точно знаю: моя прежняя сестра никуда не делась. Иногда сквозь эту броню пробиваются проблески ее старого характера.

И она прекрасно видит, как на нее смотрят.

Я накладываю ей миску джамбалайи, ставлю перед ней и смотрю, как она ест, а сам вытягиваю из ее волос резинку и ленту.

Собираю пряди в хвост и завязываю ровно так, как ей нравится.

— Твоя мама звонила? — спрашиваю я.

Она кивает, продолжая жевать.

— Угу.

— Ты нормально спала прошлую ночь?

Она утвердительно кивает, отправляя в рот еще одну ложку.

Я затягиваю резинку покрепче и завязываю ленту бантом.

— Ты собираешься поинтересоваться, как спал я?

Я заглядываю ей сбоку в лицо, пытаясь преподать пару уроков хороших манер.

Она с хрустом прожевывает кусок колбасы.

— Я слышала, как ты храпишь.

— София, — стону я. — Это грубо.

— Но чистая правда.

Я сотрясаюсь от смеха, оставаясь за ее спиной, чтобы она не получила удовольствия видеть мою реакцию.

— Я не храплю, — уверяю я ее.

— Какая-нибудь девушка тебе еще об этом расскажет, — парирует она. — Сам увидишь.

Девушка... Ну да, конечно.

Пока что она может продолжать ассистировать на занятиях Далласа Йегера. По крайней мере, сейчас.

Мне не хочется вести войну на два фронта.

На три — если считать моего отца. Время от времени этим летом он будет возвращаться. Сфера недвижимости не засыпает на время сезона штормов.

— Каллум? — тихо зовет София.

Я заглядываю ей через плечо, замечая, как она елозит вилкой, просто играя с едой.

— Чего?

Она молчит пару секунд, а я отхожу к шкафчику. Достаю стакан и подставляю его к кулеру с водой.

— Он делает тебе больно?

От ее ровного голоса я замираю на месте. Куда только делась эта наивная детская беспечность — сквозь нее пробивается пугающе взрослое осознание.

Я смотрю на нее: она упорно смотрит в тарелку, но плечи расправлены.

София.

Я сглатываю ком в горле.

— Нет.

— Почему?

Отец делал мне больно. Он ранил мои чувства, но она-то имеет в виду совсем другое.

— Потому что я ему недостаточно дорог, чтобы тратить на это силы, — отвечаю я.

Глаза начинает щипать, и я боюсь даже вздохнуть. Пожалуйста, не уходи. Ты мне нужна.

Она качает головой, и по щеке катится слеза.

— Я ему тоже была не дорога.

Недостаточно, чтобы защитить ее, но...

— Кого-то он все-таки ценил, — отзываюсь я.

Вызывать интерес моего отца — сомнительное удовольствие, и хотя я это прекрасно понимал, ей пришлось усвоить этот урок самым жестоким образом.

София судорожно выдыхает, поднимает на меня глаза и улыбается. Она отправляет в рот еще кусочек, и передо мной снова оказывается прежняя Анна-Кэтрин.

— Когда ты уже влюбишься? — поддразнивает она.

Она сияет, снова начиная пританцовывать на стуле.

Я криво улыбаюсь и легонько поддеваю ее подбородок.

— Ешь.

Глава 11

Даллас

Пять лет назад

Делаю затяжку, выдыхаю дым и бросаю зажигалку обратно на тумбочку у изголовья кровати.

Я завожу руку за голову, глядя на тени, танцующие на потолке, и чувствую самую приятную усталость за долгое время.

— От этой дряни воняет, — ворчит Золотой Мальчик.

Его рука прижимается к моей, пока он лежит рядом.

Я снова подношу сигарету к губам:

— Так вали.

Мы закончили. Я опустошен, разогрет и расслаблен, но обнимашки мне ни к чему. Когда они остаются, они все портят.

Я делаю еще одну глубокую затяжку, заполняя легкие до отказа, а затем выпускаю в воздух над кроватью длинную струю дыма. Он лежит неподвижно, простыня сбилась на бедрах, а на груди блестит легкая испарина.

Мне нужен душ.

Нужны еда и вода, но заставить себя встать я не могу. Я и без подсказок Мейкона знаю, что эта связь — ошибка, но есть в Каллуме Эймсе что-то такое, перед чем сложно устоять. Мы проводим время вместе уже в третий раз за неделю, а я редко вижу кого-то суммарно больше трех раз вообще.

Он хорош в прелюдии. Это меня и подкупает каждый раз. Заставляет желать его так, чтобы мы оба потом