Бар «Сломанный компас» - Тея Морейн

— Увы, не совсем. — Я захожу внутрь и вытаскиваю из кармана маленькую коробочку. — Это только первый акт.

Он приподнимает бровь, но берёт коробку и аккуратно развязывает ленту. Внутри — тёмно-коричневый кожаный браслет с металлической вставкой. Просто. Но не банально.

Он проводит пальцами по металлу, и взгляд замирает, когда он читает гравировку:

“Ты — мой якорь. Я — твой шторм. Дом — это ты. Л&Л”

Несколько секунд тишины. Потом он сглатывает, проводит пальцами по надписи, как будто проверяет — не сон ли это. Я всё это время молчу. Пусть почувствует, поймёт сам.

— Я знаю, ты не любишь громких слов, — тихо говорю. — Но этот браслет… он — как якорь. Чтобы ты не забывал: даже в аду можно найти свет. Особенно если он в глазах твоей девочки… и женщины, которая тебя любит.

Он поднимает глаза. Медленно, очень медленно, и в них — то самое. Безопасность. Усталость. Любовь. Что-то почти невыносимое.

— Лея, — выдыхает он. — Спасибо. За всё. За это. За тебя.

Я улыбаюсь сквозь ком в горле.

— Надень. Он подойдёт. Я мерила тайком, когда ты спал. И да, ты не умеешь спать, как нормальные люди — ты спишь, как лев в дозоре.

Он смеётся. Глухо, хрипло, с благодарностью. Натягивает браслет на запястье и смотрит, как будто проверяет, стал ли он легче. Или наоборот — крепче.

— А теперь, — шепчу, наклоняясь к нему, — готовься. Потому что следующий акт устроит тебе Лив. С розами. И с гитарой. Она подговорила Майло. Они даже табуретку нашли.

— Боже, спаси меня, — смеётся он.

— Уже спасла.

Роман только успевает выдохнуть после моего подарка, как дверь палаты распахивается, и вбегает Лив в платье с жирафиком и венком из искусственных ромашек.

— Папа, с днём рождения! Притворись что всего до этого не была и я только сейчас зашла! — кричит она и тут же бросается к нему обниматься. — У нас для тебя концерт! Прямо тут! Медсёстры разрешили, я спрашивала!

— Лив, подожди… — Роман смеётся, но она уже махает рукой за спину.

Следом в комнату заходит Алексей с табуреткой под мышкой и Майло с гитарой. Все трое выглядят так, как будто это не больничная палата, а сцена в центре деревни. Даже врачи выглядывают из коридора с заинтересованными лицами.

— Папа, это песня про героя. Про тебя. — Лив торжественно залезает на табуретку, поправляя венок. — Начинай, дядя Майло!

Майло кивает, проводит рукой по струнам — и мягкий, немного хрипловатый ритм наполняет палату.

Алексей неожиданно берёт второй голос, и вместе с Лив они начинают петь. Сначала чуть неуверенно, будто пробуют воду, но потом — всё смелее. Голос Лив звенит, как звонок на перемене, а голос Алексея — тёплый, низкий, с хрипотцой, звучит неожиданно уютно.

— Ты шёл по буре, но нашёл наш дом,

Ты стал опорой, стал для нас щитом.

И если мир вдруг дрожит под ногой —

Ты всё равно рядом, папа-герой…

У Романа стеклеют глаза. Он резко опускает взгляд, будто прячет от всех, как на миг сжались кулаки и подбородок дрогнул.

Я обнимаю его за плечи, прижимаюсь лбом к его щеке, и он чуть-чуть поворачивается, чтобы поцеловать меня в висок.

Когда песня заканчивается, весь медперсонал, стоящий у двери, аплодирует. Лив спрыгивает с табурета и с гордостью заявляет:

— Ну всё! Теперь ты точно выздоравливай. Нас дома торт ждёт.

Роман хрипло смеётся, обнимает её, а затем тянет руку к Алексею. Тот молча жмёт её, и в этот момент между ними больше, чем тысяча разговоров. Там — понимание. И, может, даже прощение.

Уже за полночь. Лив свернулась калачиком на кресле в палате, но Эрик бережно берёт её на руки.

— Я отнесу её домой, — шепчет он, не желая будить. — Пусть выспится. Она сегодня герой не меньше тебя, Ром.

— Спасибо, Эрик, — Роман кивает ему и тихо добавляет: — И за песню ребятам тоже спасибо.

Когда дверь за ними закрывается, наступает тишина. Теплая, почти интимная. Медсёстры больше не заглядывают, свет приглушён, и палата будто становится совсем другим местом — почти домом.

Я подхожу к его кровати, кладу ладонь на его грудь, прямо над сердцем, и мягко улыбаюсь.

— День рождения удался?

Он смотрит на меня с той самой искренней, немного ранимой нежностью, от которой у меня подгибаются колени.

— Самый лучший в жизни, Лея. Только потому что ты была рядом.

Я молча сажусь на край кровати, накрываю его руку своей. Его пальцы касаются браслета на моём запястье — того самого, с выгравированной надписью: “Ты — мой якорь. Я — твой шторм. Дом — это ты. Л&Л”

— Я думал, что у меня ничего не будет. Ни любви. Ни семьи. Ни права на счастье. А ты… ты взяла и всё это вернула.

Он притягивает меня ближе. Осторожно, потому что швы, потому что боль, но всё равно упрямо. Как будто боится отпустить.

— Я жив, потому что знал, что ты ждёшь. Потому что знал, что ты… — его голос хрипнет, — любишь меня.

Я киваю, прижимаясь лбом к его.

— И буду любить. Пока не выгонят из Хейвенриджа. А может, и потом.

Он смеётся, обнимает меня, дышит в волосы.

И в эту ночь, среди больничных стен, тишины и света приборов, я снова понимаю: где бы мы ни были — дом там, где он.

Глава 23: Девичник

Лея

Я даже не успела понять, как быстро пролетели эти месяцы. Казалось, только вчера я держала Романа за руку в больничной палате, а сегодня стою перед зеркалом с накрученными локонами, в кружевном белом халате, и слышу, как внизу девчонки уже открывают бутылку игристого.

— Лея! Спускайся! Пока Мэг не выпила всё вино сама! — крикнула Лайла.

— Я слышала это! — Мэг возмущённо фыркнула, а потом добавила: — Но ты права, спускайся!

Я смеюсь и бросаю последний взгляд в зеркало. На безымянном пальце поблёскивает кольцо, сердце замирает. Завтра я выйду за него. За мужчину, который перевернул всё внутри меня.

Внизу бардак — в хорошем смысле. Подушки разбросаны, свечи на полу, розовая гирлянда с надписью “Последняя ночь свободы”. Стол ломится от закусок, пирожных, клубники в шоколаде и, конечно, алкоголя. Грета притащила даже мини-шоколадный фонтан.

— Ну наконец-то! — Наталия вручает мне бокал. — За тебя, будущая миссис Харпер.

Мы чокаемся, и начинается настоящее безумие. Музыка, смех, танцы на столе. Кто-то приносит карточки с пошловатыми вопросами. Лайла проигрывает и признаётся, что влюбилась в парня с фермы. Мэг краснеет, когда я спрашиваю, не