Предавшие крылья - Елена Яр

крылья. И не оттого, что я все время переживала и они хотели выскочить от нервотрепки. Они очень хотели летать. И я хотела. Мне даже ночью снилось, как я взбегаю вверх по скале, отталкиваюсь носками от крайнего уступа и распахиваю за спиной свое белое богатство. И дальше – только чистое незамутненное ликование и счастье. Свист ветра в ушах, давление тугого воздуха под самыми облаками, и опасные камни там, далеко внизу. Можно кричать, почти срывая связки. И чувствовать свою мощь. Легкость. Свободу.

Мне даже ночами снилось, как я летаю. Я просыпалась и едва удерживала себя от того, чтобы не распахнуть окно и не рвануть ввысь прямо посреди академии магии.

Но это было бы слишком. Особенно теперь, когда у меня появились подозрения по поводу осведомленности некоторых профессоров в том, откуда на самом деле берутся темные отшельники. Увидев летающего ученика, они бы наверняка сразу же выдали мне диагноз и сослали на какой-нибудь из удаленных хребтов. Да, пускай я сама в будущем непременно там окажусь, но до этого хотелось бы пожить обычную жизнь. Вернее, не так: обычную жизнь успешного, счастливого и уважаемого мага.

Именно поэтому я отбросила мысль пойти прогуляться за пределы Академии и направилась в свой жилой корпус. По пути я вспомнила, что обещала Гару принести еще немного пуха от старых перин – их любезно раздобыла для меня Мари, девушка-уборщица. Она не только не забыла про гнездо моего фамильяра, но еще иногда доставала для него немного свежего фарша с кухни. Сокол в еде был крайне привередлив, никогда не притрагивался к несвежему мясу, поэтому и предпочитал охотиться сам. Но то, что приносила ему Мари, было всегда безупречным, и он снисходил до домашней трапезы.

Я пошла через черный ход, чтобы не привлекать внимания парней. Кто знает, как бы они расценили мой интерес к девушке, что могли бы сказать ей при встрече.

Подходя к каморке, в которой чаще всего можно было застать Мари, я услышала всхлип. Я застыла, не поверив своим ушам, но когда он повторился, тут же рванула вперед. Вламываться внутрь было бы неприлично, поэтому я постучала и назвалась.

– Я занята, зайди, пожалуйста, попозже, – раздалось из-за двери.

Но в голосе слышались слезы, поэтому я откинула собственное воспитание и толкнула дверь.

Мари испуганно повернулась к входу и вскинула на меня заплаканные глаза.

– Что случилось? Мари, с тобой все в порядке?

Она отвернулась:

– Все в порядке.

– Тебя кто-то обидел?

Она отрицательно помотала головой.

Сама будучи девочкой, я могла плакать просто так. Бывают дни, когда все идет накриво, и даже как будто особого повода нет, но слезы кипят где-то рядом. Но в выражении лица Мари было что-то безысходное. Поэтому отступить и оставить ее в покое я не могла.

– У тебя что произошло? Где-то болит?

– Нет.

– В семье проблемы?

– Нет.

– Кто этот придурок, что заставил тебя плакать?

И по усилившемуся плачу я поняла, что попала в цель.

Спустя еще один заход наводящих вопросов, я поняла, что ее обидел один из парней в общежитии. Похоже, когда она отвергла все намеки на ухаживание, этот придурок обиделся и начал упражняться на ней в острословии. И со своего иерархического положения Мари не могла дать ему словесный отпор.

– Так. Ясно, – резко сказала я и направилась к выходу.

Мари тут же схватила меня за руку и начала умолять:

– Не надо, Харпер, пожалуйста! Так только хуже будет! Прошу, оставь!

Я к ней с удивлением обернулась:

– А что, по-твоему, я собрался делать? Морду идти бить?

– А вы разве не так решаете все вопросы? – Девушка шмыгнула носом.

Ох, великие боги! Я все время забываю, что надо бы быть правильным парнем. Но сейчас я не стану вести себя, как они.

– Так тоже, Мари. Но иногда мы все же включаем мозг.

– Я не хотела тебя обидеть.

– И отлично. Будь спокойна, я все решу.

Я направилась прямиком к ректору, справедливо посчитав, что это его обязанность – следить за порядком на вверенной ему территории. Застав его уже в приемной собирающимся домой, я самым категоричным тоном сказала, что дело не терпит отлагательств. Он вздохнул, но вернулся в кабинет.

– Господин Таннер, в моем жилом корпусе работает девушка, Мари. Я бы очень попросил вас перевести ее на работу в женское общежитие.

– Вопросами персонала у нас занимается господин Бондуин, но раз уж ты все равно пришел и нарушил мои планы, уточняю: она плохо выполняет свои обязанности?

– Нет, исключительно хорошо. Но молодой девушке не место в мужском общежитии. Вы только представьте: юная хорошенькая девчонка прибирает за десятками здоровенных парней. Что она слышит каждый день? Что ей приходится терпеть?

– Ученики академии – отпрыски уважаемых в стране семей, – нахмурился ректор. – Они воспитаны и не позволят себе…

– Лезть к ней под юбку? Да, вероятно. Но сальные шуточки, глумление и оттачивание фамильного сарказма ранят ничуть не меньше.

– Вы преувеличиваете, Харпер.

– Ну еще бы. Именно от моего преувеличения она сегодня плакала в подсобке.

– В любом случае я не смогу найти мужчину на ее должность. Это еще менее вероятно, чем заткнуть всем борзым лоботрясам рты.

Я ненадолго задумалась.

– Знаете, господин Таннер, у нас в харчевне рядом с Хребтом однажды сменилась подавальщица. Вместо красотки хозяин взял здоровенную пухлую девицу. Сначала все были возмущены. И особенно это усугубилось, когда народ понял, что если ее попробовать шлепнуть по заду, то в ответ прилетит так, что в башке звенеть неделю будет. Но потом мужики выяснили, что ее доброта не слабее ее удара. Она могла накормить даже неголодного, выручка хозяина выросла в разы, а посетители вспомнили, что они ходят в харчевню за едой, а не за тем, чтобы пощипать девиц. Да и жены стали их туда охотнее отпускать.

– И у тебя есть подобная на примете? – с иронией спросил ректор.

Он откинулся в своем кресле и с интересом разглядывал меня во время всего разговора. И складывалось ощущение, что его увлечённость разговором только возрастает.

– Нет, я же здесь недавно. – Я подавила смущение от такого пристального внимания и сделала серьезное лицо. – Но я готов помочь развесить объявления о вакансиях.

– Спасибо, для этого у меня есть специальные люди.

Я встала, понимая, что дальше мне давить нечем. Оставалось