Унтерменш - Саша Сарагоса

Спрашивают: «Шторх, у вас есть любовница?» Он бормочет, мнется. «Так и так, женат, тридцать лет вместе, супругу люблю…» В общем, выяснилось, есть... Спрашивают дальше: «Как зовут?». Отвечает: «Такая-то такая, а что, собственно, случилось?" Называют фамилию. "Знакомы?" Шторх: "Первый раз слышу!" Выяснилось, у нашего Шторха в Мюнхене три полных тезки. Один из них тоже из гестапо. Малый, наверное, не удовлетворил свою любовницу. Дамочка возьми с обиды и заяви: он работает на русскую разведку!.. Обвинила-то она Шторха того, а под раздачу попал наш! Не приведи Бог в такой анекдот вляпаться?

...В самом деле, ситуация оказалась глупая и неприятная. Я улыбался услышанному, пока не дошел до своего кабинета. Напротив толпились человек десять — бледные, напуганные и прятали глаза. С боков их поджимал конвой. Я спросил, что происходит. Оказалось, так в представлении Карла выглядела "пара человек".

"Вот засранец!" — подумал я и разделил задержанных на две части. Первых отослал обратно, Кнауфу, вторым велел заходить по одному.

* * *

— …Уведите. Следующий... Фамилия, имя. Год, место рождения.

— Простите, но мне надо пи-пи...

Перо я держал наготове и едва не испортил протокол, машинально записав в графу личных данных то, что услышал.

Я поднял глаза. Подергивая голыми коленками, передо мной стояла молоденькая девушка и бесхитростно улыбалась большим тонкогубым ртом. Влажные коровьи глаза, носик в веснушках, ноготки обгрызены или неаккуратно сострижены. Светлые волосы заплетены в короткие косички. Словом, "хрустальная вазочка", как называл подобных овечек Хессе.

— Фамилия. Имя. Год и место вашего рождения, — повторил я.

— Флорентина Эвамария Хайзе... Гартельсхаузен, Фрайзинг, земля Бавария, двадцатое марта двадцатый год, — робко ответила девушка. — Пожалуйста, господин инспектор... Мне очень надо.

Девушка закрывала живот рукой. Бесформенный серый плащ, по-видимому, скрывал интересное положение.

— Вы беременны? — спросил я.

— Десять недель. Так сказал доктор Круг, — ответила девушка. Я предложил ей присесть. Сам осмотрел документы задержанной. Из вещей заинтересовала записная книжка.

— Кем вы работаете? — продолжил я.

— В сапожной мастерской. А еще мы с соседкой по комнате делаем картины из сухих цветов. На продажу.

— Замужем?

— Помолвлена, — девушка с гордостью продемонстрировала тонкое колечко на пальчике.

— Что делали в Фордермайере?

— Гуляла. Возвращалась с осмотра. В Богенхаузене принимает доктор Круг. Я улицу не помню. Домик у него такой уютный, с красной крышей и вишнями. Их дрозды клюют...

— Вы шли пешком?

— Да, мне надо больше ходить. Доктор сказал, это полезно. Погода хорошая, а в Богенхаузене красиво…

Я еще раз осмотрел девушку. Если не изменяла память, Манфред Круг был далеко не рядовым гинекологом. Он уже попадал в поле зрения гестапо из-за подпольного абортария. Держался тогда уверенно, даже надменно, и скоро вышел сухим из воды. Никого этого тогда не удивило, ведь доктор имел клинику в престижном районе Мюнхена и соответствующую клиентуру. Фройляйн Хайзе не подходила ни на роль жены какого-нибудь крупного овоща, ни дочери или любовницы. Слишком дешевые туфельки, слишком доверчивый взгляд.

Девушка считала мою настороженность:

— Это дорогой доктор, знаю, — ответила она. — Но мой жених сказал, что здоровье нашего сына важнее денег. Он уверен, что будет мальчик.

— Где же работает ваш жених?

— В Краус Маффей.

— М-м-м, на оборонном заводе, значит, — потянул я. — Фройляйн Хайзе, почему в вашей записной книжке нет имен? Только номера.

— Там буквы... У меня не так много знакомых в городе, чтобы писать имена. На "К", значит Келлерманн. Он привозит уголь... "Л" — "любимый"...

Я пролистал книгу еще раз. Номеров и правда было с десяток. Ткнул в случайный номер — телефон принадлежал, по словам задержанной ее духовнику, патеру церкви Святой Маргариты в Зендлинге. Набрал номер, удостоверился, что девушка не врет. Не найдя больше ничего подозрительного, я велел фройляйн подписать протокол, выписал пропуск и велел сопроводить ее в уборную.

Отложив протокол допроса Хайзе в сторону, к остальным, я долго косился на исписанный листок. Чертовщина какая-то... Я видел девчонку впервые, но, когда она говорила, был готов присягнуть, что уже слышал ее цыплячий голосок. Но где, при каких обстоятельствах?

Поломав голову, я переписал себе данные девушки и убрал в стол.

Посмотрел на часы, потом подошёл к окну. До конца рабочего дня оставались пара часов. Я многое отдал, чтобы после службы, как прежде, поехать на Хорнштайнштрассе, в наш милый дом с каменными львами у входа, но...

* * *

Я получил квартиру в центре, недалеко от Технической высшей школы: две темные комнаты, кабинет, столовая, крохотная кухня с облезлой краской, ванная и чулан. Часть окон выходила во внутренний двор с насыпной дорогой, скамейками, черными фонарными столбами и круглосуточно кричащими детьми. Из других открывался не менее веселый вид на Зибландштрассе и Старое Северное кладбище. Впрочем, под окнами висели отопительные радиаторы, а из крана шла горячая вода. Остальное я оставил заботе унтерменшен.

...День, когда я впервые привел Алесю по новому адресу, заставил понервничать. Ей предстояло за выходные навести здесь порядок. Переодевшись, она взялась за работу.

Все пришло в движение. В ванной шумела вода и плавали грязные тряпки. На кухне кипели кастрюли. На креслах валялись занавески, диван был завален одеждой.

Босиком, с убранными под косынку волосами, в старом засаленном платье, Алеся как длинноногая блоха ловко перепрыгивала через коробки, ведра и свернутые ковры.

Я не вмешивался, хотя недоумевал: не проще ли было заняться чем-то одним, чем всем сразу? Но она действовала согласно своему, только ей понятному плану. Металась от плиты к стремянке, со стремянки в спальню, оттуда к замоченному в мыльной воде столовому сервизу. Даже что-то подбивала молотком.

Дышать было нечем из-за страшного раствора с нашатырем. Им Алеся натирала плафоны, зеркала, стекла и вазы. Признаться, в какой-то момент я подумал, что лучше было ей остаться секретарем у Алекса...

Слава Богу, после обеда я уехал на работу, оставив унтерменшен одну в квартире. Возвращался с тяжелым сердцем, полагая, что ночевать придется в гостинице…

Первое, что приятно удивило — аммиачная вонь больше не резала глаза. Дверь не встречала мерзким скрипом, петли были смазаны. Шли часы. Лампы освещали комнаты теплым желтым светом. Стекла из окон и витринных шкафов словно повынимали. На вечернем августовском ветерке покачивались занавески. В спальне горел старомодный ночник с раскрашенным стеклом. На столике лежало Евангелие моей матери с вышитой лентой. Кровать была аккуратно застелена. Одежда и обувь вычищены. Форма висела на дверце шкафа.

Словом, нора с обстановкой обанкротившегося антикварного магазина после уборки оказалась не такой уж унылой. В столовой ждал ужин. На белой, с золотыми прожилками скатерти были выложены столовые приборы. Соус и