Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Он замолчал, и я увидела, как трудно ему подбирать слова.

— Как партнёр, — закончил он. — Равный. Я не буду держать тебя в клетке. Ты можешь уйти в любой момент, это твоё право. Но я хочу, чтобы ты была рядом. И помогла мне стать лучше.

Я смотрела на него — на этого опасного, холодного, чужого человека, который открывался мне, как книга, которую никто не читал.

— Что я получу взамен? — спросила я.

— Всё, — ответил он. — Дом, деньги, безопасность. Возможность учиться в консерватории — я оплачу обучение. Возможность не работать, если не хочешь. Возможность путешествовать. И меня. Непричёсанного, злого, иногда невыносимого — но меня.

— А что ты получишь?

— Покой, — сказал он. — И надежду, что я смогу быть нормальным человеком.

Я встала, подошла к нему, села на подлокотник его кресла.

— Ты никогда не будешь нормальным, — сказала я. — У тебя татуировки на полтела и контрабанда в прошлом. Но я не ищу нормального. Я ищу тебя.

Он обнял меня за талию, прижался лицом к животу.

— Ты — лучшее, что случилось в моей жизни, — прошептал он.

— Ты — самое страшное, что случилось в моей жизни, — ответила я. — Но, наверное, это и есть любовь.

Мы сидели так долго. Я гладила его по голове, а он дышал ровно и спокойно — впервые за много лет, наверное.

— Так что там с Викой? — спросила я, чтобы разрядить обстановку.

— Завтра утром я переведу ей деньги, — сказал Влад. — И закрою этот вопрос. Она больше не придёт.

— Уверен?

— Уверен. Я поставлю охрану у ворот. Если появится — не пустят.

— Не надо, — сказала я. — Я сама справлюсь с бывшими девушками. Я не хрустальная.

Влад поднял голову, посмотрел на меня с восхищением.

— Ты — стальная, — сказал он. — Феникс.

Вечером мы ужинали в малой столовой — вдвоём, при свечах. Марина приготовила что-то невероятное — утку с яблоками, картофельный гратен, салат из рукколы с пармезаном. Я ела и чувствовала себя почти счастливой — насколько можно быть счастливой, когда знаешь, что за стенами дома есть люди, которые хотят тебя убить.

— Алиса, — сказал Влад, отодвигая тарелку.

— М?

— Я хочу, чтобы ты знала: я не буду лгать тебе. Не буду скрывать свои дела. Если что-то случится — ты узнаешь первой.

— А если это «что-то» будет опасным?

— Тогда я сделаю всё, чтобы защитить тебя.

— А если я захочу защищать себя сама?

Он усмехнулся.

— Тогда научу тебя стрелять.

— Я уже умею, — сказала я. — Глеб показал.

— Показать и уметь — разные вещи. Завтра начнём тренировки.

— Завтра воскресенье, — напомнила я.

— Воскресенье — выходной только для законопослушных граждан, — ответил Влад. — А мы с тобой, кажется, к ним не относимся.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, без надрыва.

После ужина мы поднялись в мансарду. Я села за рояль, сыграла что-то тихое, грустное — траурный марш Шопена, который люблю с детства. Влад стоял у окна, глядя на тёмный лес.

— Ты думаешь о Климе? — спросила я, закончив.

— О нём, — кивнул он. — И о том, что будет, когда он выйдет.

— Выйдет? — я вздрогнула.

— Рано или поздно — да. Даже двенадцать лет пролетают быстро. А Клим помнит обиды десятилетней давности. Он не забудет, что я посадил его.

— Что мы будем делать?

— К тому времени я надеюсь быть легальным бизнесменом, которого трудно тронуть. А он — старым, больным, забытым всеми. Посмотрим.

Оптимизм Влада меня не обманывал. Я видела, как он напрягается, когда говорит о Климе. Видела, как сжимает челюсти, когда думает, что я не смотрю. Он боялся. Не за себя — за меня.

— Влад, — сказала я, вставая и подходя к нему. — Я не боюсь.

— Зря, — ответил он. — Страх помогает выжить.

— А я выжила, когда не боялась, — сказала я. — С налётчиками. Когда ты уехал, а Глеб был ранен. Я не боялась — я действовала. Страх пришёл потом.

Он повернулся ко мне, взял за руки.

— Ты не боялась, потому что я сказал тебе «стреляй»? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Потому что у меня не было выбора. Иногда отсутствие выбора — это свобода. Знаешь, что делать, и делаешь.

— Ты философ, — усмехнулся он.

— Я филолог, — поправила я. — Мы все немножко философы.

Он поцеловал меня — нежно, медленно, как будто у нас впереди вечность. И в этом поцелуе не было ни игры в доминирование, ни страха, ни сомнений. Только мы.

— Оставайся, — прошептал он, отрываясь от моих губ.

— Я уже осталась, — ответила я.

Ночью мне не спалось. Я лежала в его объятиях, слушала, как он дышит, и думала о Вике, о её словах, о том, что она сказала: «Он не умеет любить».

Может быть, она была права. Может быть, Влад действительно не умел любить так, как это принято — стихами, цветами, обещаниями. Но он умел по-другому — доверять, жертвовать, защищать. Он положил к моим ногам всё, что у него было — дом, деньги, будущее. Разве это не любовь?

Я не знала. Но я решила верить.

Утром, когда Влад ещё спал (четыре часа — его новый рекорд), я спустилась на кухню. Марина пекла блины — воскресное утро, традиция.

— Вы хорошо выглядите, — сказала она, окинув меня взглядом.

— Я хорошо себя чувствую, — ответила я. — Марина, можно вас спросить?

— Спрашивайте.

— Вы давно работаете на Влада?

— Десять лет, — ответила она. — Ещё при его отце. Потом у него.

— Он… всегда был таким? Холодным, замкнутым?

Марина помешала тесто, задумалась.

— Он был мальчиком, — сказала она. — После смерти отца — испуганным мальчиком, который притворялся взрослым. Потом озлобился. Потом привык. К моменту, когда я пришла, он уже был тем, кого вы знаете. Но внутри… внутри он всегда оставался ребёнком, который потерял всех и боится потерять ещё.

— Вы думаете, он сможет измениться?

— Он уже изменился, — сказала Марина, глядя на меня. — С тех пор как вы здесь. Он спит. Он улыбается. Он не кричит на Глеба. Это вы, Алиса.

Я не знала, что ответить.

— Я просто делала то, что должна была, — сказала я, как тогда.

— Может быть, — согласилась Марина. — Но иногда «делать то, что должна» — это и есть настоящая любовь.

Она отвернулась к плите, давая понять, что разговор окончен. Я взяла кружку с чаем и вышла в сад.

Сентябрь заканчивался, листья облетели, и голые ветви яблони тянулись к небу. Забор с колючей проволокой всё так же окружал участок, но теперь я не видела в нём преграду. Я видела защиту.