Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Я ушла, — сказала я. — И вернулась.

— Зачем?

Я не ответила словами. Вместо этого я подошла к нему ближе, обняла — за талию, прижалась грудью к его спине, щекой к его позвоночнику. Он был твёрдым, как стена, и таким же тёплым. Я чувствовала, как бьётся его сердце — гулко, часто, не так, как у спокойного, контролирующего всё человека.

— А если я не хочу уходить? — прошептала я ему в спину.

Он замер.

Не дышал, не шевелился — только сердце колотилось, передавая мне свой ритм.

— Не хочешь уходить, — повторил он глухо, как эхо.

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь я чувствую себя живой, — сказала я. — Потому что ты. Потому что я больше не могу притворяться, что всё, что между нами было — это просто долг и работа.

Влад выдохнул — долго, с хрипом, как будто отпускал что-то, что держал внутри годы. Он развернулся ко мне, взял моё лицо в ладони — осторожно, почти благоговейно.

— Алиса, — сказал он. — Ты понимаешь, что я не хороший человек? Что я делал и буду делать вещи, которые тебе не понравятся? Что я не смогу быть нежным, внимательным, идеальным парнем из романтических комедий?

— Я не ищу идеального парня, — ответила я. — Я ищу тебя.

Он смотрел на меня долго — целую вечность. В его серых глазах плясали отблески огня, и в них не было льда — только тепло, только что-то живое, настоящее, долго скрываемое.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он. — Если ты сейчас уйдёшь — я переживу. Но если ты останешься, зная, кто я… я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалела.

— Тогда докажи, — сказала я.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не так, как в саду — грубо, требовательно, как берут силой. И не так, как в моей комнате — нежно, боязливо. А по-другому. По-настоящему.

Медленно, глубоко, как будто мы оба пили воду после долгой жажды. Его губы были тёплыми, сухими, чуть солёными — от того, что он нервничал и покусывал их, когда думал, что я ушла. Я чувствовала его дыхание, его запах, его руки, которые скользнули по моей спине, прижимая к себе.

Я целовала его в ответ — открыто, без страха, без игры. Мои пальцы запутались в его коротких волосах, гладили затылок, спускались на шею. Он вздохнул — тихо, почти неслышно, но я почувствовала этот вздох на своих губах.

— Ты пахнешь мелиссой, — прошептал он.

— А ты — дымом и кожей, — ответила я. — Привыкла уже.

Он усмехнулся, и эта усмешка была не кривой, не горькой — почти счастливой.

— Пойдём, — сказал он, взяв меня за руку. — Я покажу тебе дом.

— Я уже знаю дом, — сказала я. — Я его убирала.

— Ты убирала только первую половину. Вторую я не показывал.

Он повёл меня за собой — через гостиную, через библиотеку, через дверь, которую я считала запертой. Она открылась обычным поворотом ручки — я просто никогда не пробовала.

За ней была лестница. Вверх, не вниз. Влад поднялся первым, я за ним.

— Что здесь? — спросила я.

— Моя настоящая комната, — ответил он.

Третьим этажом оказалась большая мансарда с панорамными окнами, выходящими на лес. Внутри — библиотека, рояль (тот самый, «Steinway», о котором он говорил), камин, несколько кресел и огромная кровать под балдахином.

— Почему ты никогда не показывал мне эту комнату? — спросила я.

— Потому что сюда я пускаю только тех, кому доверяю по-настоящему, — ответил Влад. — А я никому не доверяю.

— А мне?

— А тебе — да, — сказал он.

Он подвёл меня к роялю, открыл крышку.

— Не хочешь сыграть?

— Сейчас?

— А когда, если не сейчас? — усмехнулся он.

Я села на табурет, провела пальцами по клавишам. Рояль был старым, расстроенным, но живым — каждая нота отзывалась в душе. Я сыграла гамму до мажор, потом ля минор — для разминки. Пальцы вспомнили то, что я забыла за годы без практики.

— Что ты хочешь услышать? — спросила я.

— Всё, что ты захочешь сыграть, — ответил Влад. Он сел в кресло у камина, положив ногу на ногу, и смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, а целым миром.

Я сыграла Шопена. Прелюдию номер четыре. Ту самую, которую играла в кафе на набережной, когда не было посетителей. Короткую, грустную, полную тоски по чему-то, чего не вернуть.

Пальцы бежали по клавишам, и музыка заполняла комнату — тягучая, как мёд, и горькая, как полынь. Я играла и думала о том, как мечтала об этом зале — пусть и не консерваторском, но с роялем, с акустикой, с человеком, который слушает.

Когда последний аккорд затих, я подняла глаза. Влад сидел, не шевелясь. В его глазах блестели слёзы — он не плакал, нет, просто глаза стали влажными.

— Никто не играл для меня, — сказал он. — Никогда.

— Теперь буду, — ответила я.

Я встала, подошла к нему, села на подлокотник кресла. Он обнял меня за талию, прижался лицом к моему животу.

— Оставайся, — сказал он. — Не уходи. Не завтра, не через месяц, не никогда.

— Я и не уйду, — сказала я, гладя его по голове. — Куда я от тебя денусь, с твоими-то татуировками и контрабандой.

Он рассмеялся — впервые за всё время громко, искренне, почти по-мальчишески.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю, — ответила я. — И ты тоже.

Мы сидели так долго, глядя на огонь, на засыпающий лес за окном, на отблески пламени на стенах. Я чувствовала себя дома — впервые с тех пор, как мама продала пианино Карла Августовича. Дом был не в стенах, а в этом мужчине, в его запахе, в его руках, в его молчаливом присутствии.

— Влад, — сказала я.

— М?

— А как же твоё обещание? Отпустить меня?

— Я отпустил, — ответил он. — Ты сама вернулась.

— Хитрый лис, — прошептала я.

— Мелиса для хитрого лиса, — усмехнулся он.

Я не возражала. Теперь это имя не было унизительным. Оно стало ласковым, домашним — как прозвище, которое дают любимому человеку.

Мы остались в мансарде на всю ночь. Я спала на его кровати, он — рядом, обнимая меня так, будто боялся, что я исчезну. И я не исчезала. Я была здесь. По собственному желанию.

Утром меня разбудил свет, пробивающийся сквозь шторы. Влад уже не спал — сидел в кресле с чашкой кофе, смотрел на меня.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ты снова не спал? — спросила я.

— Спал, — ответил он. — Четыре часа. Рекорд.

— Это из-за меня?

— Из-за тебя, — сказал он. — Ты