Мой персональный Люцифер - Энже Граф

вспоминаю, как оттолкнула Алекса пару дней назад, и уже не понимаю, что должна чувствовать. Я знаю, что была вправе поставить его на место и завершить наши отношения ‒ и я до сих пор считаю так же. Но то, через что он прошел ради меня…

Я сглатываю.

‒ С ним все понятно, ‒ тихо говорю я, ‒ но почему ты на меня взъелся? Что такого я тебе сделала?

‒ Нет, ‒ он смеется, ‒ так не интересно. Ты должна вспомнить сама.

‒ У меня нет намерения играть в твои игры. Что ты намерен делать теперь?

Он склоняет голову набок. Холодный белый свет из окна падает прямо на его спину и затылок, очерчивает контуры его головы, шеи плеч и рук. И что самое странное ‒ такой же свет в его глазах. Будто они светятся изнутри. Не теплым, но ледяным светом.

‒ Я его раздавлю.

Мои глаза распахиваются. Нет, я не могу этого допустить. Я не могу позволить, чтобы Алекс потерял все из-за меня!

Сама того не понимая, делаю шаг вперед:

‒ Нет! Не трогай его!

Псих замирает. Затем медленно, будто не веря, опускает взгляд вниз. Смотрю туда же. Внутри меня все стынет: я держу психа за рукав. Собственными руками прикоснулась к дьяволу. Первый порыв ‒ отдернуть руку и убежать отсюда, сломя голову. Но я слишком хорошо знаю, что побег ничего не решит. Поэтому стискиваю зубы, усиливаю хватку ‒ и цежу:

‒ Новый… договор. Оставь Алекса. Не трогай его бизнес.

Радов медленно переводит взгляд на меня, кривит губы в ухмылке:

‒ Что я получу взамен?

‒ Меня.

Его глаза расширяются. Я не понимаю его реакции, пока до меня не доходит вся двусмысленность моей же фразы. Скрежещу зубами и твердо добавляю:

‒ Можешь злиться на меня и дальше. И делать то, что делал бы, если бы Алекс не вмешался.

Радов издает звук, похожий на насмешливый выдох:

‒ Значит, ты разрешаешь мне злиться на тебя и дальше?

‒ Можешь продолжать меня травить, если тебе это так уж нравится. Можешь продолжать отправлять ко мне проверки, или унижать словами, или… что ты делал там еще?

‒ Уволил твоих подчиненных.

‒ Уволил… Ты что?

‒ Охранника, ‒ Радов смотрит на меня сверху вниз, ‒ и того щенка.

Как это вообще возможно?

‒ Но ты ведь не относишься к нашей сети!

Псих смеется:

‒ Если я чего-то хочу, я этого добиваюсь. Любой ценой. Я обещал Лексу не трогать тебя ‒ но твоего окружения это не касалось.

‒ Ты просто больной ублюдок!

‒ Это значит, ты забираешь свои слова назад? Уговора больше нет?

Я готова вцепиться ему в лицо. Но это ничего не изменит.

‒ Есть, ‒ шиплю я, ‒ делай со мной, что хочешь ‒ но взамен оставь в покое Алекса и больше не трогай никого из моего окружения.

Псих задумчиво кивает.

‒ Тогда и у меня встречное условие.

У меня даже челюсть падает от неожиданности. Он серьезно собирается выдвигать новые требования?!

‒ Порви с Алексом, ‒ говорит псих, ‒ тогда я оставлю его в покое.

Сначала мне кажется, что я ослышалась. Открываю рот, чтобы уточнить:

‒ Ты хочешь, чтобы я порвала с Алексом?

‒ Такова будет цена за наш уговор: я не трогаю никого из твоих близких или коллег, оставляю Алекса в покое ‒ и с твоего любезного разрешения буду делать с тобой все, что захочу. Но взамен ты должна разорвать с ним все отношения.

Наверное, я сплю. И этот бредовый разговор мне только снится. У меня даже нет сил злиться.

‒ Зачем ты так? ‒ беспомощно спрашиваю я.

Мрачный огонь в глазах Радова вспыхивает сильнее:

‒ Затем, что ты должна знать свое место.

Невесело усмехаюсь:

‒ И где оно, мое место? Под ногами такого ублюдка, как ты?

‒ Рядом со мной, ‒ говорит Радов.

Склоняю голову набок. Он чокнулся. Он окончательно чокнулся. Плевать. Если я не хочу, чтобы этот ублюдок пустил семью Алекса по ветру, мне остается только согласиться с его условиями.

Пусть бы это и означало, что нам с Алексом придется расстаться.

‒ Хорошо, ‒ выдыхаю я, ‒ я согласна.

‒ Ты уверена?

‒ Да.

Он улыбается, затем наклоняется так, что наши лица оказываются друг напротив друга:

‒ Готовься, Астахова. Я превращу твою жизнь в ад, ‒ ласково обещает мне он, и от сумасшедшего блеска в его глазах мое сердце пропускает удар, ‒ и стану твоим личным Люцифером…

48. Валерия

Мне нужно собраться ‒ но мысли путаются.

С тех пор, как я ушла из кабинета психа, тихо и аккуратно закрыв за собой дверь, я никак не могу сосредоточиться. В голове крутится последний разговор с психом ‒ и осознание неизбежной разлуки с Алексом. Мимо сознания проходят попытки Карины меня зацепить, долгая бессонная ночь, утренние сборы на работу, возвращение в «Семейный» ‒ а в центре… В центре всего этого мысленного бедлама ‒ псих. Почему? Что я ему такого сделала? Отчего он на меня так разозлился? О чем я должна помнить? Неужели я когда-то успела обидеть его так сильно, что он успел пронести это сквозь годы? Ерунда. Мы с ним даже не пересекались в универе ‒ изредка я видела его во все расширяющейся компании таких же беспечных молодых мажоров, как и он сам, но никогда не сталкивалась с ним лично. В моей жизни он был одним из тех, кого в киноиндустрии называют массовкой: промелькнул в кадре на пару мгновений ‒ и исчез.

Чтобы потом вернуться уже в качестве главного злодея.

Ловлю себя на нервном смешке. Что ни говори, но этот парень ‒ реально псих. Он обложил меня на работе со всех сторон, избавился от тех, с кем мне было комфортно работать, а теперь и вовсе…

Господи… Размышляя о том, как далеко зашел этот парень в жажде своей неуемной мести непонятно за что, я совершенно забыла о том, что из-за него мне теперь предстоит порвать с Алексом!

‒ Оп-па! ‒ восклицает Катерина, глядя куда-то за мою спину. Я выныриваю из своих мыслей. ‒ Решил навестить бывших коллег?

Оборачиваюсь. О, это же Леня. Погодите, что он тут делает?

‒ И я рад тебя видеть, солнышко ты мое ворчливое! ‒ Леня ничтоже сумняшеся липнет к Катерине, как соскучившийся по хозяину песик. ‒ Ты потрясно пахнешь! Это Том