Мой персональный Люцифер - Энже Граф

очень давно, еще в универе, он обратил внимание на заставку на моем телефоне. Это была Венеция. Тогда я мимолетом, не вдаваясь в подробности, обмолвилась, что хотела бы когда-нибудь побывать в Италии и попробовать блюда итальянской кухни. Не думала, что он это запомнит.

‒ Я не очень хороший повар, ‒ Алекс неловко проводит рукой по волосам, ‒ я просмотрел много рецептов, но способностей хватило только на это. Зато! ‒ он жестом фокусника достает из ведерка бутылку вина. ‒ Вино у нас самое настоящее итальянское.

Я опускаю руки на колени и стискиваю подол своей юбки. Алекс прекрасен. Он добр, учтив, внимателен. Он идеальный. Да, я его еще не люблю ‒ но он мне действительно нравится и как человек, и как мужчина. Мое сердце не колотится рядом с ним, как бешеное, но я знаю, что рядом с ним я была бы счастлива. Что он единственный человек, который относится ко мне, как к драгоценности.

И что я должна собственными руками его оттолкнуть ‒ из-за гребаного психа!

Я чувствую, как меня душат слезы ‒ и как гнев сжимает мое горло. Вначале я была равнодушна к психу. Немного его презирала. Потом остерегалась. Потом злилась. Но сейчас…

Сейчас я воистину его ненавижу! Мне хочется ударить его. Ударить так сильно, чтобы он почувствовал мою боль каждой клеточкой своего тела. Ударить так, чтобы на его коже осталась моя отметина. Ударить так, чтобы моя собственная рука торжественно звенела от боли.

Чтобы он хоть на миг почувствовал то, что сейчас чувствую я.

‒ Лера, ‒ осторожно зовет меня Алекс.

Я понимаю, что сижу, опустив голову. Волосы скрывают мое лицо. Я изо всех сил цепляюсь руками за ткань так, что пальцы побелели от напряжения. Так не выглядят девушки, которым парни устроили романтический ужин ‒ я понимаю, почему Алекс беспокоится. Понимаю, и осознаю, что еще чуть-чуть ‒ и я не выдержу.

Не выдержу ни минуты больше.

Поднимаю голову ‒ и хрипло выдавливаю:

‒ Нам нужно расстаться.

Алекс застывает. Я вижу, как медленно стекленеет его взгляд, когда до него доходит смысл моей фразы. Мне хочется вскочить и закричать, но я давлю это желание и безжалостно произношу:

‒ Я много думала о том, что произошло в твоей квартире. Я и впрямь хотела дать тебе шанс ‒ но поняла, что не смогу. Сегодня я пришла сюда, чтобы сказать тебе это.

Как мерзко. Я стискиваю челюсти и встаю.

‒ Лера, ‒ Алекс спохватывается, ‒ Лера, давай поговорим…

Я беру свою сумку:

‒ Алекс, хватит. Ты попросил меня подумать ‒ и я подумала. Мое решение «нет». Или… ты хочешь снова надавить на меня, потому что тебе не нравится мой ответ?

Алекс отшатывается. Меня тошнит от моих собственных слов ‒ они жестоки и безжалостны ‒ но только так я могу оборвать эти отношения без возможности их восстановить.

‒ Что ты такое говоришь? ‒ спрашивает Алекс. ‒ Я бы никогда…

‒ Тогда закончим на этом, ‒ перебиваю я, ‒ больше не пиши мне. Я тоже удалю твой номер. Всего хорошего.

Он остается стоять на месте, глядя мне вслед. Я чувствую спиной его взгляд. Заставляю себя идти прямо, заставляю руки спокойно двигаться в такт моим шагам, чтобы они не поднялись и не смахнули с глаз злые слезы. Чем больше я делаю шагов прочь от Алекса, тем больше во мне бурлит злость на психа.

Это все из-за тебя, чертов псих!

‒ Это все из-за тебя! ‒ кричу я полчаса спустя.

Прямо в лицо психу.

‒ Я его бросила! ‒ кричу я. ‒ Теперь ты доволен?!

Псих склоняет голову набок. В его глазах мелькает что-то стальное. Мне бы напрячься, но ненависть к нему пылает во мне так сильно, что я впервые в жизни позволяет ей себя охватить.

‒ Я выполнила, ‒ рычу я, ‒ твое условие, чертов ублюдок! Теперь ты оставишь Алекса в покое?! Теперь ты, наконец, перестанешь…

Я замолкаю, давясь собственными словами. Не потому, что испугалась. Потому что псих заткнул мне рот.

Поцелуем.

50. Демьян

Она врывается в моей кабинет, кипя от злости.

Ее глаза сверкают, на щеках румянец, губы взволнованно приоткрыты, всегда гладко собранные волосы немного растрепаны ‒ она… прекрасна.

Я видел ее обычное безэмоциональное лицо ‒ она держит его большую часть времени. Всегда холодная, всегда вежливая, всегда учтивая. Думал, она не меняется ‒ эта маска. Но бывали моменты, когда я выводил ее.

И тогда она показывала другую себя. Настоящую. Удивленную. Беспомощную. Растерянную. Строптивую. Непокорную.

Но ненавидящую… Такой ее я вижу впервые.

‒ Это все из-за тебя! ‒ она наклоняется над моим рабочим столом, упираясь в столешницу обеими руками. Ее лицо прямо рядом с моим, такое живое, такое яркое, что я ненадолго зависаю. Она ‒ будто забытый черно-белый набросок художника, который, наконец, взял кисти и добавил в ее портрет красок. И этот художник ‒ я.

Странно осознавать, что я ‒ тот, кто выводит ее на эмоции. Странно и… приятно.

‒ Я его бросила! ‒ кричит она. ‒ Теперь ты доволен?!

Доволен ли я? Да. Определенно. Я ‒ художник. Это я должен наносить на твое лицо краски. А Алекс пытался отобрать у меня это право, пытался раскрасить тебя по-своему. Поэтому да, я доволен.

Потому что я единственный, кто может на тебе рисовать.

‒ Я выполнила, ‒ говорит она, ‒ твое условие, чертов ублюдок! Теперь ты оставишь Алекса в покое?! Теперь ты, наконец, перестанешь…

Ублюдок. Я ‒ единственный, кто может вывести тебя из твоего обычного ледяного состояния. Но, б*ять, и ты можешь довести меня до белого каления! Ублюдок ‒ всего одно слово, и меня снова охватывает ярость ‒ и желание заткнуть этот маленький, гадкий рот, из которого вечно вылетают такие слова.

И я затыкаю этот рот.

Единственным способом, который оставил бы его целым и невредимым.

Я целую ее. Я делаю это не потому, что она мне нравится. Не потому, что она меня привлекает, как женщина. Не потому, чтобы показать ей, что я главный. А потому, что все остальные мои способы затыкать рот ‒ чистое насилие. Я не умею в слова и не умею в компромиссы ‒ только грубая сила. Но я не могу применить к ней грубую силу.

Поэтому выбора у меня нет.

Я не поклонник поцелуев. Поцелуи ‒ это клеймо, которое я ставлю на девчонке на один