Мой персональный Люцифер - Энже Граф

вечер и на одну ночь. И я никогда не рассматривал это иначе. Но сейчас поцелуй ‒ это наказание. Я врываюсь в маленький холодный ротик, подчиняю этот наглый острый язык, сминаю эти чувственные, искривленные в порыве злости губы ‒ и чувствую, как во мне поднимается жар. Астахова в замешательстве. Она замирает на месте, как испуганный крольчонок и я успеваю сполна прочувствовать…

Каково это. Быть в ней. Подчинять ее. Наслаждаться ее покорностью. Это… сладко.

И тут она приходит в себя. Возмущенно мычит и пытается меня оттолкнуть. Но я все еще зол. На ее бессердечные слова тогда. На «ублюдка» сейчас. Но больше всего…

Больше всего на это, что этот маленький жестокий ротик так же покорно принимал поцелуи Лекса.

Астахова дергается. Она пытается поднять голову, но я не позволяю: крепко ухватив ее рукой за затылок, я не позволяю ей сдвинуться с места ‒ и не оставляю ей ни единого шанса на маневр. Я поглощаю ее. Припадаю к ней, как истомленный жаждой путник припадает к воде.

И получаю за это.

Язык обжигает острая боль. Я отпускаю Астахову раньше, чем она успевает полностью откусить мне язык. Она смотрит на меня свирепо и зло, краешек ее губ окрашен моей кровью. В холодном свете, падающем на нее из окна за моей спиной, она выглядит, как богиня войны, готовая всадить мне нож в сердце.

И оно останавливается.

‒ Ты, ‒ шипит она, ‒ т-ты… просто… грязь!

Да. Так меня тоже называли. Это слова из одного ряда: «ублюдок», «дешевка», «грязь». И это тоже доводило меня до белого каления. Но сейчас… Впервые…

Впервые я не хочу вбить это слово обратно в глотку того, кто его произнес. Потому что впервые я…

Хочу другого.

‒ Не смей, ‒ тихо произносит она, ‒ даже не смей меня трогать, слышишь?

Слышу. Но выполнять не буду. Потому что я… хочу тебя трогать.

‒ Ты и впрямь дьявол. Живешь в аду и других тащишь за собой туда же.

Да. Я не ангел. Ангелы бы не выжили там, где выжил я.

Астахова… Лера закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Как зачарованный, я наблюдая за ее лицом ‒ и жалею, что ей удается так быстро вернуть себе эту холодную маску.

‒ Я выполнила твое условие, ‒ говорит она, ‒ я порвала с Алексом. Теперь и ты выполни свое. Больше не трогай ни его, ни кого другого из моего окружения.

Она бросает на меня холодный взгляд и поворачивается, чтобы уйти. Мой голос застает ее уже у двери:

‒ Ты, кажется, кое-что забыла.

Лера застывает. Затем поворачивается ко мне. Ее губы поджаты, но все равно выглядят чертовски притягательно: они немного опухли после нашего поцелуя и все еще красные.

‒ Что еще? ‒ раздраженно спрашивает она.

‒ Вторая часть уговора, ‒ я улыбаюсь, ‒ я никого не трогаю, ты обрываешь все связи с Алексом, а еще… Я могу делать с тобой все, что хочу.

‒ Что за чушь?

‒ Вспомни, ‒ я торжествующе улыбаюсь, ‒ вспомни, что ты мне обещала.

Она хмурится еще мгновение ‒ а потом в ее глазах мелькает догадка.

‒ Нет…

‒ Да, ‒ я смеюсь, ‒ ты сама предложила мне это. И я согласился. Теперь я буду делать с тобой все, что захочу.

51. Валерия

Кто, ну кто тянул меня за язык?!

Почему я тогда сказала ему подобное?!

Неужели тогда я настолько растерялась от шока, что брякнула ему делать со мной все, что угодно?!

Этому психу, этому дьяволу, этому злу во плоти?!

‒ Долго еще пыхтеть собираешься? ‒ шипит Карина. ‒ Я тут уснуть, между прочим, пытаюсь!

А то я не пытаюсь!

Злюсь снова. Я хотела съехать отсюда. Хотела снять комнату или квартиру подешевле, перевезти туда свои вещи и больше никогда, никогда не пересекаться с Кариной. Но с недавних пор из-за психа все пошло наперекосяк ‒ и мои планы тоже. И все это из-за этого дьявола!

С тех пор, как я встретила его здесь, моя жизнь пошла кувырком. Он влез в мою работу, в мои отношения, а вчера… Я стону от злости: вчера посягнул и на мое тело! А я застыла, как последняя идиотка, и позволила ему терзать свой рот! Надеюсь, его прокушенный язык загноится!

Я обессилела. Там, в ресторане, говоря Алексу те жестокие слова, я чувствовала только бессилие, тоску, жалость и гнев. Сейчас остался только гнев. Никогда в жизни я не ненавидела человека так сильно, как сейчас того психа. Я понятия не имею, что могу испытывать к кому-то настолько сильные эмоции ‒ пусть даже и ненависть. Это пугает. Потому что я чувствую, что под влиянием этих ослепляющих эмоций я могу выйти из себя и натворить дел. Мое хладнокровие этого не выдержит. При одной только мысли о психе меня охватывает жгучее желание сделать ему больно. Мне нельзя с ним встречаться. Ни в коем случае.

Но теперь он не отстанет от меня?

Я плохо сплю этой ночью. Даже когда мне удается задремать, мне снятся кошмары с дьяволом. В итоге, я просыпаюсь разбитой. К счастью, сегодня выходной. Обычно в эти дни я просыпаюсь, как обычно, чтобы сделать уборку, затеять стирку и глажку, и поработать уже на фрилансе, но сегодня я забиваю на все эти дела и в семь утра, когда уже светлеет, просто ложусь досыпать дальше.

В следующий раз я просыпаюсь в полдень. За окном вовсю поют птицы, светит солнце. Карины дома нет. Свалила, даже не заправив за собой постель. Ну и черт с ней.

Я привожу себя в порядок. Не спеша выпиваю утреннюю чашку кофе. Созваниваюсь с Полей. Делаю обычное приветливое лицо, но сестренка сходу:

‒ Боже… Что случилось? Ты в порядке?

‒ Да, ‒ я делано округляю глаза, ‒ я выспалась, позавтракала и сейчас лентяйничаю. Разве по мне не видно, что я, наконец, расслабилась?

‒ По тебе, ‒ Поля выглядит взволнованной, ‒ будто каток проехался.

Моя улыбка застывает.

‒ Лера, ‒ хмурится сестренка, ‒ в чем дело?

Этого следовало ожидать. Поля всегда хорошо умела меня считывать. Она ‒ не мама. Перед ней бессмысленно притворяться. И я сознаюсь:

‒ Я порвала с Алексом.

‒ Господи! Ты в порядке?

‒ Да, я в норме.

На удивление. Кхм. Если подумать, то и этой ночью я плохо спала не из-за расставания