Невидимка для босса - Ольга Граф

— Чай будешь? — спросила я, чтобы разрядить тишину.

— Нет.

— Кофе?

— Марта.

— Что?

— Я не за этим.

— А за чем?

Он шагнул. Теперь между нами не было расстояния. Ноль.

— Я злился на тебя, — сказал он тихо. — Каждый день. Каждую ночь. Я думал, что ты предала меня. Сначала ложью, потом статьёй.

— Я не сливала статью.

— Я знаю. Теперь знаю.

— Но злость осталась?

— Осталась.

— И что ты с ней делаешь?

— Пытаюсь понять, что сильнее — злость или то, что я не могу без тебя.

Я смотрела в его глаза. Тёмные. Уставшие. Честные. В них не было той привычной стали, которую он носил как броню. Только усталость и что-то очень похожее на боль.

— И как?

— Не могу понять. Поэтому я здесь.

— Проверить?

— Проверить.

— И как проверяют?

Он усмехнулся. Криво. По-своему.

— Обычно я проверяю гипотезы экспериментально.

— И какой эксперимент ты предлагаешь?

Вместо ответа он положил руку мне на талию. Тёплую. Тяжёлую. Уверенную.

Я не отодвинулась.

— Ты всё ещё злишься, — сказала я.

— Очень.

— Тогда зачем?

— Затем, что злость и желание иногда одно и то же.

— Удобная теория.

— Хочешь проверить?

— Я вообще-то гуманитарий. С экспериментами не очень.

— Я помогу.

Он наклонился. Медленно. Очень медленно. Давая время отстраниться, сказать «нет», ударить, убежать.

Я не сделала ничего.

Его губы коснулись моих.

Сначала осторожно. Почти невесомо. Будто пробовал на вкус. Будто проверял, не иллюзия ли я. Будто боялся, что я исчезну, если он нажмёт сильнее.

А потом всё сломалось.

Он вжал меня в стену прихожей так, что я охнула. Целовал жёстко, глубоко, безжалостно. В этом поцелуе было всё — злость, которую он копил все эти дни, голод, от которого никуда не деться, и что-то ещё, чему нет названия, но от чего внутри всё плавилось.

Я отвечала. Так же. Не отпуская. Вцепилась в его рубашку, притянула ближе, хотя ближе уже некуда. Он выдохнул мне в рот что-то неразборчивое — то ли ругательство, то ли моё имя.

— Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала? — прохрипел он, отрываясь на секунду.

— Понимаю.

— И всё равно ответила.

— И всё равно ответила.

Он смотрел на меня. Тяжело. Долго. Его грудь вздымалась, дыхание сбилось.

— Дура.

— Знаю.

— Моя дура?

— Это пока не точно.

— Сейчас будет точно.

Он подхватил меня на руки. Я даже не спросила, куда мы идём. Тело знало само.

В комнате было темно. Только свет фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисовал полосы на полу, на кровати, на нас. Эти полосы дрожали, когда ветер качал фонари за окном, и комната казалась нереальной, как сон.

Он опустил меня на кровать медленно, будто я была стеклянной. А сам навис сверху — тяжёлый, горячий, сбившийся. Я чувствовала его вес, его тепло, его дрожь.

— Я не обещаю, что буду нежным, — сказал он хрипло.

— А я не просила.

Он усмехнулся. Поцеловал в шею. Медленно, почти лениво, но от этого поцелуя по телу побежали мурашки. В ключицу. Ещё ниже. Его губы обжигали кожу, оставляя следы, которые я буду чувствовать ещё долго.

— Ты сводишь меня с ума.

— Это взаимно.

— Я не про то.

— А про что?

— Про то, что я не знаю, как с тобой быть. Ты врёшь, ты играешь, ты делаешь больно. И я всё равно здесь.

Я провела рукой по его волосам. Мягко. Медленно. Они были такими, как я представляла — густыми, чуть жёсткими, но под пальцами становились шелковистыми.

— Я тоже не знаю, как с тобой быть. Ты холодный, ты расчётливый, ты выгнал меня, не дослушав. И я всё равно здесь.

— И что нам делать?

— Пробовать.

— Пробовать?

— Да. Прямо сейчас. Пробовать быть вместе. Несмотря на.

Он посмотрел мне в глаза. В темноте они казались чёрными. Бездонными. В них отражался свет фонарей, и мне казалось, что я вижу в них всё — его боль, его надежду, его страх.

— Я боюсь тебя, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Это ненормально — бояться человека, которого хочешь.

— У нас с самого начала всё было ненормально. Привыкай.

Он улыбнулся. Чуть-чуть. Самую малость. Но я это увидела. И от этой улыбки внутри всё растаяло окончательно.

А потом он начал меня раздевать.

Медленно. Осторожно. Будто распаковывал подарок, который боялся сломать. Пуговицы, молнии, ткань — всё куда-то исчезало, оставалась только кожа, горячая, чувствительная, ждущая.

Он касался меня так, будто изучал. Будто хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Его пальцы скользили по моим плечам, по спине, по талии, оставляя за собой дорожки огня.

Когда он коснулся губами того места на шее, где бился пульс, я выгнулась. Когда его руки нашли то, что искали, я застонала.

— Тихо, — прошептал он. — Соседи.

— Плевать.

— Мне не плевать. Я не хочу, чтобы кто-то слышал, как ты звучишь. Это только моё.

— Собственник.

— А ты не знала?

— Знала.

— И что?

— И поэтому я здесь.

Он вошёл в меня медленно. Так медленно, что я чувствовала каждое движение, каждое напряжение мышц, каждый вздох. Это было не просто физически — это было глубоко, на уровне, где слова уже не нужны.

— Марта, — выдохнул он.

— М?

— Ты моя.

— Проверим.

— Уже проверяю.

Дальше были только звуки. Дыхание, сбившееся, хриплое. Шёпот, в котором не разобрать слов — только интонации, только чувства. И ритм, который сначала задавал он, а потом мы вместе — уже не разобрать, кто ведёт, кто подчиняется.

Я сжимала его плечи, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, его спину, мокрую от пота. Он шептал моё имя снова и снова, будто молитву. И в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Всё смешалось — его губы, его руки, его тело, его запах. Я тонула в нём и не хотела выплывать.

Когда всё кончилось, мы лежали в темноте, мокрые, тяжёлые, опустошённые. И наполненные до краёв.

Он водил пальцем по моей спине. Лениво. Медленно. Рисовал какие-то узоры, которые я не видела, но чувствовала кожей.

— Ты всё ещё злишься? — спросила я в его плечо.

— Угу.

— Сильно?

— Не очень.

— То есть секс помог?

— Секс помог. Но разговор ещё будет.

— Я вся в предвкушении.

— Язва.

— А ты не знал?

— Знал. Поэтому и приехал.

Я улыбнулась. В темноте он не видел, но, кажется, почувствовал.

— Марта.

— М?

— Ты бы сказала мне сама? Про Людмилу Сергеевну? Если бы не всё это?

Я задумалась. Честно. По-настоящему.

— Не знаю. Наверное, да. В какой-то момент врать стало слишком больно.

— В