Волчий цветик-Семицветик - Ксан Крылатая

ладонь, на которую легко опустилась крупная шестилучевая снежинка, за которую зацепилась маленькая, словно не хотела расставаться с мамой. Миг, и на коже осталось лишь влажное пятнышко. Подняла голову навстречу крупным хлопьям, которых так хотела сегодня Аксинья. Она такая смешная, все время говорит то, что думает. Как ребенок.

“А ты что, бабуля уже?” — тут же всплыли в голове слова Тамирлана.

Ну… мне девятнадцать, да. Но не бабуля я! Я просто взрослая уже. Хотя из их компании самый старший Игнат. Я чувствую, что он альфа, может не сейчас, но кровь сильная, и инстинкты давят и вопят об опасности. Но остальные общаются с ним на равных практически, даже “безмолвная тень” и эта Аксинья, у которой кровь слабая, как вода. Ну а девушка… Он выбрал в пару странную волчицу. Мало цветных волос, так от нее и пахнет чужеродной силой. Как и от ее сестры. Эта компания вообще странная. Вся.

Я уже медленно возвращалась, когда мой нянь вышел навстречу. Врать себе, что не обрадовалась, было бессмысленно. Но подавать виду не стану. Его скула припухла, и выглядела не очень — как бы завтра фингал не вылез. Похоже, я в запале сгребла снег вместе с гравием.

— Долго не гуляй, и далеко не уходи, — сказал он сухо, и пошел прочь от дома.

— Эй, ты куда? — спросила быстрее, чем подумала я, а растерянность сменила вспыхнувшее было чувство вины.

— К друзьям.

— Так вечер уже. — Забыв про снежинки, которые стали более крупными и узорчатыми, я оглянулась на тонущий в темноте лес.

— Не волнуйся, ба. Я у мамы отпросился, — не оборачиваясь ответил этот… и ушел.

Что?!

Я открыла рот, и… закрыла. Возмущение встало колом поперек горла, словно кость, и не давало нормально вдохнуть.

Да как он…

Да я…

Щеки загорелись так, что уверена, даже на моей смуглой коже было видно. А зверь внутри заскребся, просясь на волю. Я чувствовала желание волчицы — догнать его. Догнать, и вцепиться мертвой хваткой…

Выдохнула. Моргнула пару раз, чтобы прояснить зрение. По щеке тут же прокатилась капля, оставив мокрую дорожку, а ветер воспользовался ситуацией — обжег ее холодом. Наверное, снежинка попала в глаз, и растаяла. Я не плакала с детства. И не собиралась. И уж тем более из-за этого...

Я вошла в дом, и успела скинуть куртку, когда из кухни выглянула тетя Анья.

— Нагулялась? Давай, мой руки, и иди пить чай. Ветер сегодня холодный.

Я только кивнула. Улыбаться искренне, как в детстве, я уже давно разучилась, а строить фальшивые улыбки для той, что приютила, как-то некрасиво.

Когда Тамирлан вернулся, было уже поздно. Почти полночь. Я услышала, как он вошёл в свою, смежную с моей, комнату, и только потом спокойно уснула.

Проснулась, поздно — явно пропустила завтрак. Как и сказала вчера мамина подруга, в воскресенье у них — день свободный. Поэтому завтракают, кто как захочет. И по той же причине, я не торопясь занялась собой: тщательно расчесала волосы, и… сама собрала их в хвост. Обычно, мама заплетала мне косу по выходным. Мы сидели и разговаривали с ней обо всем, что происходило вокруг. Что интересного видели, где были, с кем говорили… В такие моменты, я чувствовала себя одновременно и ребенком, которого оберегают, и взрослой — равной маме. Ведь после меня, приходила ее очередь смирно сидеть, пока я плету косу ей. Папа всегда восхищался белизной моих волос, и нередко говорил, что они ещё белее, чем мамины. В детстве, он покупал мне самые красивые ленты, и носил на плечах. А потом… появились братья.

Когда я вышла из комнаты, дома уже никого не было. Зато с улицы доносились вскрики. Испугавшись, я выскочила во двор, и в ступоре замерла. Все вокруг было белым-белым. За ночь снегу навалило сантиметров десять, полностью спрятав грязь и серость. Переведя взгляд в сторону визга, я увидела, как тетя Анья замахнулась, и бросила снежок в младшего сына, сидящего на плечах дяди Рената. Она не попала. Отец Тамирлана оказался очень подвижным и вертким для своего возраста. Да и мелкий умудрялся даже сидя на плечах уклоняться и радостно повизгивать.

— Ух! Тамир, не смей помогать им! Они меня обстреляли!

Воскликнула тетя Анья, уворачиваясь от пока ещё слабых бросков мелкого, которому Тамир и подавал снежки. Им было весело. Всем. Очнувшись от ступора, я вдруг почувствовала себя лишней. Вторгшейся в чужое пространство.

Ветер забрался под тонкую домашнюю кофточку, и я тихонько отступила назад, так и оставшись не замеченной. Вернулась к себе. Порылась в памяти, но так и не вспомнила, что бы видела маму так же как ее подруга — резвящейся. Она скорее была бы группой поддержки, но не участницей.

Через полчаса в дверь постучали.

— Анисья, ты там жива? — через двери спросил мой нянь.

— Не дождешься, — буркнула я в ответ, и прикусила язык.

— Я-то не сомневался, а вот мама переживает, что ты ещё не позавтракала.

— Не хотелось. — Я подошла и открыла дверь. — Да и обед ско. ро.

Парень смотрел на меня спокойно. А я вот залилась смущением — фингал всё-таки выплыл, и теперь оттенял сталь глаз. Красивых глаз, должна заметить. У нас на севере в основном голубые, встречаются, если, конечно, в крови нет примесей. Как у тети Аньи. А вот Тамиру достались глаза отца — светло-серые, с темной каемкой, и на удивление черные ресницы наперекор пепельным волосам.

— Нравлюсь? — спросил вдруг он, и подмигнул заплывшим глазом.

— Очень! — ответила я опомнившись от первого шока, и вдруг снова уколола. — Как сойдёт, ты подходи, обновлю макияж.

— Идёт!

Бросил этот… идиот, и пошел в свою комнату.

Он что, злиться не умеет? Почему он все время такой… Такой… Арррр! Я закрыла дверь, и оперлась спиной. Похоже, мне нужно выпустить пар. Зверь внутри мечется, не понимает, куда он попал. Хочет свободы.

— Потерпи, — шепнула я волчице, прикрыв глаза. — Потерпи немного. Мама не умеет долго злиться. Она заберёт нас домой, как только успокоится. Потерпи.

Следующие дни я держалась отстраненно, стараясь не отсвечивать. Если мама будет звонить тете Анье, то узнает, что я исправилась. И с учебой у меня порядок, как и всегда был — учиться я любила… Любила? Хм… Я была первой во всем. Я была папиной гордостью. Была…

Тамирлан больше не звал меня гулять с друзьями. Просто встречал после универа, и мы добирались домой. Он почти всегда молчал. Наверное, устал от моей колкости. Но это и хорошо! Не надо мне его общения