Измена: Любовница Носит Моё Лицо - Виктория Северина

пыталась понять, принадлежало ли ощущение дешёвого мыла ей самой или очередной мёртвой, когда Роэн неожиданно забрал вещь и положил обратно в коробку.

— Хватит на сегодня, — сказал он и закрыл книгу. Потом посмотрел на неё внимательнее, задержавшись глазами возле левого виска. — Лекарь говорил, шов уже можно не закрывать тканью.

Лиана сразу почувствовала раздражение.

— Я знаю, что говорил лекарь, — ответила она и подняла руку к щеке. Пальцы привычно нащупали грубую кожу, но она тут же убрала их. — Он ещё говорил не ходить по полгорода через два дня после смерти. Видишь, я умею выборочно следовать советам.

Роэн откинулся на спинку стула.

— Я не про это.

— Тогда не смотри.

Он нахмурился.

— Куда?

— На лицо.

Несколько мгновений Роэн молчал. Потом отвёл взгляд к книге, но слишком поздно: Лиана уже увидела в его лице ту осторожность, которой люди обычно окружали больных и покалеченных.

— Я просто хотел сказать, что шрамы ничего не меняют, — произнёс он наконец. Слова прозвучали настолько неуклюже, что Лиана даже не сразу поверила, что этот человек, обычно способный одной фразой испортить настроение на весь день, действительно решил её утешить.

Она рассмеялась.

Смех получился хриплым и злым.

— Ничего не меняют? — переспросила Лиана и выпрямилась. — Роэн, ты вообще видел меня раньше?

Он сразу понял, что сказал глупость.

— Видел.

— Тогда вспомни.

Лиана встала.

— У меня было другое лицо. Не лучшее в мире, не великое произведение искусства, но моё. Я прожила с ним сорок один год. На него смотрел мой сын, когда впервые открыл глаза. Его целовала моя мать. Оно было на всех моих портретах, во всех зеркалах, в памяти людей, которые меня знали.

Роэн молчал.

Лиана прошлась до окна и обратно. Ноги уже выдерживали, но злость заставляла двигаться быстрее, чем следовало.

— И теперь его нет, — продолжила она. Голос сорвался на одном слове, и это разозлило ещё сильнее. — Не потому, что я состарилась. Не потому, что заболела. Не потому, что сама решила что-нибудь изменить. Мой муж отдал его другой женщине, а остатки сжёг вместе с именем.

Она остановилась перед Роэном.

— Так что не говори мне, что шрамы ничего не меняют.

Он поднял глаза.

— Хорошо.

Лиана ожидала продолжения.

Не дождалась.

— И всё? — спросила она.

Роэн пожал плечами.

— Ты права.

Это оказалось настолько неожиданно, что злость на секунду сбилась.

— Что?

— Шрамы меняют.

Он посмотрел на её лицо теперь уже прямо, без осторожного бегства глазами.

— И я сказал глупость.

Лиана молчала.

Роэн продолжил:

— Наверное, хотел сказать, что они не делают тебя хуже.

— Это тоже не особенно умно.

— Уже понял.

Он вздохнул.

— Потому что тебе сейчас совершенно всё равно, хуже ты стала или лучше. Ты потеряла лицо.

Лиана почувствовала, как напряжение немного отпускает.

— Именно.

Роэн кивнул.

— Тогда я больше не буду рассказывать, что это пустяк.

— Хорошо.

— И не буду утверждать, что настоящая красота внутри.

Лиана невольно усмехнулась.

— Если скажешь, я ударю тебя кружкой.

— Поэтому и предупредил.

Он открыл книгу снова.

Разговор закончился.

Вот так просто.

Никакого «но». Никакого объяснения, что человек важнее внешности. Никакой мудрости, которой обычно щедро делятся те, у кого никто не отрезал половину привычного лица. Роэн просто признал, что сказал глупость, и вернулся к работе. Лиана ещё несколько минут стояла возле окна, не понимая, почему именно это действует лучше всех прежних попыток Кассиана объяснить ей, что нужно чувствовать. Потом села обратно.

На следующий день Роэн не упомянул лицо вообще. И через день тоже. Лекарь пришёл, снял последнюю полоску ткани у виска, сказал, что кожа заживает хорошо, оставил мазь и ушёл. Тара спросила, кто Лиана такая, пока меняла воду в тазу, затем через четверть часа снова поздоровалась, будто увидела впервые. Лиана уже не объясняла. Просто называла имя. Иногда Тара повторяла. Иногда забывала ещё до конца комнаты. Роэн продолжал помнить, и на фоне всего остального этого хватало.

К концу недели они нашли ещё две старые записи. Одна женщина исчезла шесть лет назад и, судя по оставшейся вещи, когда-то шила одежду для состоятельных домов. Другая работала певицей в небольшом театре. От неё осталась серебряная застёжка и несколько строк в книге. Лиана прикоснулась к застёжке и услышала собственный — нет, не собственный, чужой — высокий голос, берущий ноту, которую сама никогда не смогла бы взять. Потом Кассиан. Его руки. Раздражённый шёпот какого-то мужчины. Резкая боль в горле. Лиана сразу отпустила металл.

— Голос, — сказала она и потёрла шею. — У этой женщины забрали голос.

Роэн посмотрел запись.

— Через два месяца после её исчезновения при дворе появилась певица с необычным диапазоном.

Лиана замерла.

— Откуда знаешь?

— Я тоже умею читать старые объявления.

Он вытащил из другой папки пожелтевший лист.

— Приём у герцога Тарена. Певица Висса Лор. Отмечен редкий голос.

Лиана взяла бумагу.

Имя ничего ей не говорило.

— Значит, он продавал не только любовницам, — сказала она.

Роэн посмотрел на неё.

— Ты всё ещё думаешь, что Селеста была целью?

Лиана подняла глаза.

— Для меня — да.

— А для Кассиана?

Она задумалась.

До последних дней Селеста занимала почти всё пространство ненависти. Молодая женщина с её смехом, родинкой, воспоминаниями, прикосновениями к Адриану. Но Эвелина, Рена, певица, женщины на складе существовали задолго до того, как Кассиан решил сделать себе новую жену.

— Нет, — сказала Лиана. — Она просто самый большой проект.

Роэн поморщился.

— Мерзкое слово.

— Зато подходящее.

Он не спорил.

В тот же вечер Лиана случайно увидела себя в лезвии ножа. Ничего толком разобрать было нельзя, всего несколько вытянутых линий, но левая сторона лица казалась чужой. Она резко перевернула нож и сразу разозлилась на себя. Не за страх. Страх был понятен. За то, что движение получилось совершенно таким же, как в первые дни после казни, когда она закрывала глаза даже перед мутным оконным стеклом.

Роэн сидел напротив и резал хлеб.

Он заметил.

Ничего не сказал.

Лиана ждала.

Тишина.

Это раздражало почти так же сильно, как прежние разговоры.

— Ты теперь вообще собираешься молчать каждый раз, когда я смотрю на отражение? — спросила она и положила нож на стол.

Роэн поднял брови.

— Ты просила не утешать.

— Я