Его случайная проблема - Лана Нежная

— Просто фиктивные супруги. Да, Вит?

Слова падают, как битое стекло. Внутри что-то рвётся. Я смотрю на него, и мне хочется закричать.

Как там говорят? От любви до ненависти один шаг. У меня разгон — пять секунд.

— А чего ты припёрся тогда, раз фиктивный? — Выдыхаю, и голос дрожит. — У тебя биполярка, что ли? Сходи уже к Алисе, разберись в себе. А то ты своим поведением даёшь надежду, а словами её забираешь. Так нельзя, Вадим.

Он смотрит на меня долго. В глазах — боль. Настоящая, неприкрытая. Но он тут же прячет её за маской безразличия. Разворачивается. Дверь закрывается с тихим, окончательным щелчком. Не хлопает. Просто уходит. Как всегда.

Хочется ругаться матом. Громко, до хрипоты. Но я не умею. Никогда не умела. Только сажусь на край кровати. Матрас прогибается под мной. В комнате остаётся тишина. И запах его парфюма — что-то до боли родное.

— Матвей, тебе лучше уйти, — говорю тихо. Голос садится, превращается в шёпот.

— Точно? Помощь не нужна?

— Точно. Сама справлюсь. Спасибо.

— Звони, если что. Не стесняйся.

— Угу.

Он уходит. Я даже не встаю, чтобы закрыть за ним дверь. Нет сил. В груди — пустота, тяжёлая, как свинец. А под ней — тёплый, упрямый огонёк. Он не гаснет. Никогда не гаснет, когда речь о нём.

Я закрываю глаза.

Если бы он только знал, как сильно я его люблю.

Глава 38. Вита

Заваливаюсь на кровать. Закидываю ногу на подушку, закрываю глаза. В висках ещё пульсирует адреналин, а в груди — тяжёлый, липкий ком от всего, что произошло только что.

Не проходит и пары минут, как дверь щёлкает. Чётко. По-хозяйски.

Я не успеваю даже сесть.

Вадим.

Он проходит на кухню, привычным, почти автоматическим движением выключает духовку. Щёлк. Достаёт приборы, перемешивает салат в стеклянной миске — ложка тихо цокает о стенки. Режет лимон дольками. Достаёт рыбу, выкладывает на тарелку.

— Садись есть, — говорит тихо. Голос низкий, без нажима, но в нём та интонация, которая не терпит возражений.

Боже, у него реально проблемы. Биполярка на всю голову.

— Я не хочу, — выдавливаю. — После вас весь аппетит пропал.

При этом живот мой жалобно урчит, громко, почти настырно. Запах запечённой рыбы действует безотказно. Слюна предательски выступает на языке. Я сглатываю, пытаясь сохранить остатки гордости.

Вадим вскидывает брови. В глазах — не раздражение, а что-то тёплое, упрямое.

— Значит, через «не хочу», Вита. Давай. — Подходит к кровати, протягивает руку. Ладонь широкая, с натёртыми мозолями у основания пальцев.

— Не буду я, — шепчу, вжимаясь в изголовье.

— Тебя как маленькую кормить? Мне не сложно. — Отходит, берёт тарелку с вилкой. Возвращается, садится на край кровати. Он накалывает кусочек рыбы, обдувает его, протягивает к моим губам. — Открывай рот.

Я мотаю головой.

Он вздыхает. Не сдаётся, но меняет тактику.

— Поешь, пожалуйста. Потом поговорим.

Взгляд другой. Совсем. В нём нет давления, только тихая просьба, от которой внутри всё трещит и ломается. Словно ледяная корка на сердце даёт первую трещину, и сквозь неё просачивается что-то болезненное и светлое.

— Поешь со мной? — добавляет он, почти шёпотом.

— Хорошо. Пошли, — сдаюсь.

Садимся за барную стойку, напротив друг друга. Высокие стулья, прохладная столешница из искусственного камня. Брызгаю рыбу лимоном. Накладываю салат. Едим молча. Только звон вилок, тихое дыхание, иногда — его быстрый взгляд. Я чувствую его кожей, нутром. Он не смотрит долго, но я знаю — он следит.

После еды он молча собирает посуду, несёт к раковине.

— Я сама могу, — говорю, хотя голос звучит неуверенно.

— Я даже не сомневаюсь в твоей самостоятельности, — отвечает он, не оборачиваясь. Моет посуду. Вытирает руки полотенцем, проходит влажной тряпкой по столу. — Чай или кофе?

— Нет.

— Хорошо.

Идёт к шкафу с одеждой. Распахивает дверцы. Осматривает содержимое, будто проводит инвентаризацию. Достаёт с верхней полки мой чемодан на колёсиках. Раскрывает его прямо перед шкафом.

— Что ты делаешь? — не выдерживаю.

— Вещи твои собираю.

— Что? Зачем? — голос срывается на писк.

— Ты переезжаешь. Голос ровный. Факт. Не вопрос.

— Куда? Зачем?

— К мужу. Затем, что я так сказал.

Он начинает доставать вещи с полок. Укладывает аккуратно, стопками. Их немного. Я так и живу — по принципу минимализма.

Потом переходит к разделу с вешалками. Снимает то самое чёрное платье. Тонкое, шёлковое, с кружевом и бретельками. То, которое Андрюха назвал «ночнушкой». Вадим задерживает на нём взгляд. Долго. В пальцах ткань кажется невесомой. Он смотрит странно. Но молча складывает, кладёт сверху. Я замечаю, как его пальцы на секунду задерживаются на кружеве.

Я сижу на барном стуле, вцепившись пальцами в край столешницы. В шоке. Горло сжато. Не понимаю. Не могу собраться с мыслями. Почему он это делает? Почему сейчас? Почему так решительно?

— Вадим, мне не нужна нянька, — выдавливаю своё предположение, пытаясь вернуть хоть каплю контроля. Опять будет со мной нянчиться. А я не ребёнок. Я девушка.

Он поворачивается. В глазах — тень усмешки, но не злая.

— Я похож на няньку?

Нет. В том-то и дело. Он похож на мужчину, который знает, что делает. И это пугает.

Он доходит до ящика с бельём. Открывает. Долго просто смотрит.

— Мне нужен чистый пакет, — говорит спокойно.

— Под ящиком с приборами рулон.

Он достаёт пакеты. Аккуратно, почти ритуально, перекладывает бельё сначала в пакет, затем убирает в чемодан. Движения чёткие, без суеты.

— Большие пакеты есть? Под обувь.

— Там. — Показываю на соседнюю дверцу шкафа.

Складывает мою обувь. В шкафу остаётся только верхняя одежда, тёплая обувь, экипировка и всё.

Всё вместилось в один чемодан. Вся моя жизнь помещается в шестьдесят литров. И он знает, как её уложить, чтобы ничего не помялось.

Потом он идёт в ванную с пакетом. Дверь закрывается. Выходит через минуту. Кидает в чемодан мою зарядку от телефона, которая лежала на столешнице. Щёлк молнии.

— Я скоро вернусь, — говорит, обуваясь. Потом подхватывает чемодан, пакеты и выходит. Дверь за ним закрывается. Тишина. Грохочущая.

Я сижу. Дышу. Жду.

Возвращается через пару минут. Заходит, не разуваясь.

— Теперь самое ценное, — подходит и протягивает мне комнатные тапочки. — Пошли.

Я сижу в прострации и не верю, что это происходит. Что это не сон. Незаметно щипаю себя за ногу. Больно. Боль острая, чёткая. Значит, реально.

— Я не могу… — шепчу.

— Теперь что не так? — он стоит рядом. Голос мягче, но не отступает.

— Ты мои вещи все вынес. Мне нечего надеть. Не в шубе же мне ехать.

Он молча снимает