Рассвет ярости и гнева - Мелисса Рёрих

— Аксель, ты рожден не для того, чтобы жить во тьме. Ты рожден, чтобы вывести из нее свой народ.

— Боги, как я тебя люблю, — выдохнул он, прежде чем накрыть ее губы своими, обхватив ее голову руками.

— Что ты делаешь? — ахнула она, когда он отстранился.

— Целую тебя, — ответил он, скользя губами по ее челюсти.

— Это я поняла, — проговорила она уже задыхаясь. — Но ты… — она покачала головой и прижалась лбом к его лбу. — Ты постоянно так делаешь.

Она закрыла глаза, но Аксель успел заметить слезы:

— Ты начинаешь и останавливаешься.

— Ты знаешь почему, котенок, — мягко сказал он, заправляя прядь ее волос за ухо. — Я не хочу причинить тебе боль. Никогда. И если мы… я могу потерять контроль.

— Тогда не целуй меня так и не смотри на меня так, — огрызнулась она.

Боги.

Он обожал ее строптивость, но сейчас дело было в другом. Понимать, когда стоит надавить, а когда — свалить на хрен, пока она беременна, было той еще задачкой. В одну минуту она расстраивается из-за апельсинового сока, а в следующую — как ни в чем не бывало занимается своими делами. Или, как сейчас: в одну минуту она внушает ему, что он может покорить Подземелье, а в следующую заставляет чувствовать себя последним мудаком за то, что он пытается ее обезопасить.

— Как «так» я на тебя смотрю, котенок? — осторожно спросил он.

— Как будто ты чего-то хочешь от меня, но при этом не действуешь. Это мучает нас обоих. И, клянусь Эйналой, мне нужно, чтобы ты хотел меня прямо сейчас, Аксель. Мне просто… нужно, — выдохнула она.

Его тело мгновенно напряглось. Он взял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ты думаешь, я тебя не хочу, Кэт? Думаешь, я не хочу касаться тебя, чувствовать твой вкус, чувствовать тебя всей кожей? Я же знаю, каково это — когда ты содрогаешься в оргазме на моем члене, котенок. Я думаю об этом каждую ебанную секунду. Ты думаешь, я забыл, каково это — боготворить тебя?

— Перестань такое говорить, — прошипела она.

И… боги, какой же он подлец. Ее глаза уже затуманились от желания от одних его слов.

— Кэт, если я причиню тебе боль…

— Я сожгу тебя и свяжу твоими собственными тенями, — отрезала она. — Пожалуйста…

— Нет, — прорычал он, осыпая короткими поцелуями уголки ее губ.

Он почувствовал, как ее плечи поникли, и понял, что сегодня она больше не будет спорить. Но его «нет» не означало конец.

— Тебе никогда не придется умолять меня желать тебя, котенок, — прошептал он низким голосом, пропитанным той тьмой, что текла в его жилах. — Прости, что заставил тебя так думать.

Она судорожно вздохнула и отпрянула, вглядываясь в его глаза своими янтарными омутами.

— Ты не остановишься? — спросила она, и, блядь… она уже слегка дрожала под его пальцами.

— Пока ты обещаешь остановить меня, если я…

Он тихо рассмеялся, когда она провела пальцами по его обнаженной груди и мягко толкнула назад на матрас. Смех превратился в свистящий выдох, когда ее руки скользнули ниже, по животу к поясу штанов. Она дразнила его, вела ладонями вверх по прессу, одновременно меняя позу. И тут он понял, что под его рубашкой на ней нет белья.

— Вот хитрый котенок, — пропел он. — Ты все спланировала!

— Знание и хитрость могут победить грубую силу, если пользоваться ими искусно, — выдохнула она, двигаясь над ним, ища и исследуя.

Его руки снова легли на ее бедра, помогая удержать равновесие.

— Скажи мне, что тебе нужно, — хрипло произнес он, не в силах оторвать взгляда от того, как она двигается.

— Мне нужно, чтобы ты перестал меня опекать и начал нуждаться во мне так же, как я нуждаюсь в тебе, — ответила она. — Мне нужно знать, что ты любишь меня. Что это не было минутным порывом. Что это не только из-за ребенка. Не из-за того, что у нас должна быть связь.

Слеза скатилась по щеке, пока она продолжала тереться своим обнаженным телом о его затвердевшую плоть через тонкую ткань штанов:

— Мне нужно знать, что ты все еще выбираешь меня, Аксель.

Последние слова были сказаны шепотом, и они сокрушили саму его душу. Она пыталась сказать ему об этом. Пыталась достучаться, а он был так занят ее защитой от самого себя, что забыл быть тем, кто ей на самом деле нужен. Он не хотел этого, но уроки, вдалбливаемые в него всю жизнь, взяли верх, превратив ее именно в ту «покорную куклу», о которой она говорила, только он убедил себя, что это ради ее безопасности.

Ее рука снова скользнула вниз, и он почти позволил ей продолжить. Почти позволил этой новой, смелой стороне ее личности залезть к нему в штаны, но перехватил ее движения, все еще сжимая ее бедра. Новые слезы скатились с ее ресниц. Это были злые слезы обиды и бессилия.

— Ты обещал, что не остановишь меня, — сказала она голосом, полным горечи и разочарования.

— Я не останавливаю тебя, котенок, — сказал он, осторожно перекладывая ее с себя на кровать. — Я просто беру темп под контроль.

— Что? — раздражение сменилось замешательством, когда он уложил ее на постель.

Но он не ответил. Он медленно стянул с нее рубашку, позволяя пальцам едва заметно касаться ее чувствительной кожи. Видел, как ее грудь вздымается от прерывистого вздоха. Чувствовал, как пересыхает во рту при виде ее обнаженного тела. Она дразнила его. Испытывала каждую крупицу его самоконтроля. Желание вкусить ее крови было почти нестерпимым. Если бы он не выпил сегодня целую бутылку, он ни за что не позволил бы себе этого, но она была права. Она заслуживала большего, чем просто защиту за закрытыми дверями. Она заслуживала того, чтобы ее боготворили.

Он молча стянул с себя штаны и отбросил их в сторону. Улегся рядом, осторожно переворачивая ее на бок. Она поддалась охотно. Эта внезапная игра «давать и брать» между ними пьянила сильнее любого вина. Предвкушение того, когда она снова перехватит