Сдавайся - Наталья Юнина

— Уйди, — повторяю как заведенная.

— Скоро станет легче. Обещаю.

Глава 29

Ощущение, что меня приковали к кровати или я попросту парализован. Только оков не имеется и конечности двигаются. Вот только мозг не желает подавать сигналы, чтобы я наконец встал и оставил ее одну. За эти нескончаемые, по ощущениям, дни я впервые вижу ее такой.

У нее было множество возможностей реально испугаться ситуации, в которой она оказалась. Проявить слабость и превратиться в обычную девчонку, которой не чуждо чувство страха. Но вместо этого демонстрировала микс из наглости, дерзости и противозаконной привлекательности. И все. Так просто и вот она самая что ни на есть девчонка. По-прежнему красива, не смотря болезненную бледность, но уже другая. Беспомощная и по-своему трогательна. О которой вопреки постоянным установкам хочется заботиться.

В очередной раз подношу пальцы к ее волосам, но трогать не решаюсь. Наверное, даже сейчас София набралась бы сил и двинула мне по руке, не будь у нее закрыты глаза. Бесить и провоцировать ее не хочется. Именно об этом она и подумает, начни я снова ее трогать. Пусть лучше и дальше думает о провокациях, нежели убедится в том, что касаться ее хочется по иным причинам.

Совершенно разная внешность. Возраст. Да все иное. Но чувство дежавю не покидает. Казалось бы, прошло столько лет, а ощущения прежние. Разница лишь в том, что мне уже далеко не восемнадцать и я не захожусь в панике о том, как помочь. Но все также сижу на кровати над скрюченной девчонкой, не желая оставлять ее одну. Она ни коим образом не должна вызывать у меня похожие эмоции.

Хотя, кого я обманываю? Несмотря на схожие ситуации, и непрошеное желание помочь и позаботиться, здесь чувства не братские. Совсем не братские. Сейчас я почти ненавижу ее за то, что, пусть и неосознанно, но своим состоянием расковыряла то, что и без того едва покрылось тонкой корочкой. Правда, быстро остываю, вспомнив, что сам виноват в ее нахождении здесь. А уж, когда взгляд падает на ее сжатые ладони, и подавно.

Каждый раз она впивает наверняка до боли ногти в кожу. Все, кроме одного пальца. На подушечке которого, с моим идеальным зрением, я четко подмечаю покраснение и припухлость. Дурочка.

Сам не понял, как взял ее ладонь в руку. Этого хватило для того, чтобы Архангельская младшая открыла глаза, зыркнув на меня со злостью.

— Девять месяцев — это не слишком скоро, — непонимающе смотрю на нее до тех пор, пока она не продолжает: — Скоро пройдет. Обещаю, — повторяет точь-в-точь недавно произнесенные мною слова. — Ты меня обрюхатить собрался, чтобы обезболить? — язвительно бросает она, несмотря на состояние.

— Я изучал этот вопрос. Есть процент женщин, которые после родов действительно перестают выпадать из жизни на несколько дней в месяце. Но четкой и убедительной статистики за это нет. Какая-то часть поговаривает, что с началом сексуальной жизни тоже есть вероятность, что пройдет. Но и здесь данные, увы, не убедительны. Есть другие способы.

— Мало того, что я здесь оказалась, ты реально шерстил мои медицинские карты. Какой ты… самый настоящий противень.

— Я уже говорил тебе, что меня не интересовали твои медицинские карты. Мне важно было знать нет ли у тебя диабета, чтобы на крайний случай запастись инсулином, и не состоишь ли ты на учете по беременности. Все.

— Ага. И при этом знаешь, про то, как ты там сказал: «скрючиваюсь каждый месяц и обезболивающие не помогают». Ну да, это же написано у меня на лбу.

— Нет. Это способность моего мозга подмечать детали, такие как две упаковки разных препаратов и другие нюансы. Они были полностью целые, когда я осматривал твои вещи. Сейчас в каждой из них нет по пять таблеток. Это превышает все допустимые нормы. И эти маленькие детали сами вырисовывают картинку и приводят к логическим заключениям. Я не копался в твоих медицинских картах.

— У меня нет сил с тобой пререкаться и восхищаться твоей шизанутостью.

— Почему шизанутостью?

— Ну да, все же нормальные мужики интересуются вопросом и статистикой, когда же это пройдет. А ты часом ли не гинекологом подрабатываешь? Тогда снимаю с тебя диагноз шизы.

— Я не любитель пихать в женщин инородные тела. Оставляю эту участь для злобных баб гинекологов, проявляющих ненависть к своему же роду.

— У тебя на все найдутся ответы? — и вот что странно. Несмотря на злость, она не спешит высвободить свою руку из моей.

— К сожалению, нет. Просто, как бы это странно ни звучало, я разбираюсь в этом вопросе. У меня была сестра, которая точно так же лезла на стену, бледнела, а я вместе с ней, потому что совершенно не вдуплял, что делать. Со временем разобрался. Когда я говорил про «скоро», я не имел в виду возможность тебя обрюхатить, чтобы через девять месяцев ты свернула мне шею в родах.

Невероятным усилием воли я заставляю себя отпустить ее руку и выйти из комнаты. По-хорошему, оставить бы занозу Тане. Она и с этим справится. Но вместо этого я целенаправленно иду за аптечкой и иглой.

София явно не ожидала, что я вернусь и в очередной раз устроюсь на ее кровати. Еще и торшер включу при дневном свете. Она не сразу понимает, что я хочу делать, но, когда приходит осознание, не противится дать мне руку.

— Разрешаю ругаться и даже материться. Будет немного больно.

Вот сейчас я ощущаю себя самым настоящим психом. Но я реально испытываю наслаждение, когда удается удалить застрявший кусок стекла из ее кожи. Потому что на месте этой «занозы» я представляю, как сам избавляюсь… от другой занозы в лице девчонки. Наклеил пластырь и отправил домой. Без последствий для себя.

Но секундная радость быстро проходит. Я переиграл сам себя. Теперь понимаю это четко. Как и то, что надо бы и вправду ее отпустить, ибо все пошло по одному месту, но проблема в том, что не хочу. И ведь осознаю, что с каждым днем «заноза» будет и дальше врастать в ткани. А потом с этим жить. Или не жить, если начнется масштабное «воспаление».

Кое-как заставляю себя заканчивать с ненужным самокопанием и принимаюсь обрабатывать ее палец. Когда дело доходит до перекиси, София начинает морщиться. Ну, давай, подуй и все. И ведь дую. Контрольный в голову. Долбоеб.

— До кончины заживет, — наконец нарушаю затянувшееся молчание.

— Что?

— Я имел в виду до кончины