Гримуар Скверны - Таша Вальдар

Марк медленно поднял на него голову. В его глазах плескалась усталая ярость, но теперь она была направлена и на себя.

— Какая природа?

— Природа хищника, — мягко, почти ласково, сказал Сайлас, как учат ребёнка. — Ты — сила. Грубая, необузданная, прекрасная в своей простоте. А она, — он снова кивнул на Алису, — тактика. Расчёт. Холодный, как космос, ум. Вы несовместимы, как огонь и вода. Ты пытаешься играть по её правилам, испытывать угрызения совести, и это губит тебя, разъедает изнутри, как ржавчина. Она будет тянуть тебя на дно, пока ты не задохнёшься в её моральных догмах, которые в этом мире — роскошь, которую никто не может себе позволить.

Алиса не шелохнулась, продолжая смотреть в окно, но Марк видел, как затылок её напрягся, кожа натянулась белой плёнкой. Она слышала каждое слово, и каждое слово, казалось, вбивало в неё новый гвоздь.

— Она права в одном, — продолжал Сайлас, подходя ближе к Марку и понижая голос до заговорщицкого шёпота, сладкого и ядовитого. — Ты — орудие. Но не разрушения. Ты — орудие власти. Перестань бороться с этим. Прими это. Вступай ко мне. Мои люди ценят силу. Настоящую. Там тебе не придётся оправдываться за то, кто ты есть. Там тебя будут бояться. А боязнь — это уважение в нашем мире. Единственное, что имеет значение.

Соблазн в его словах был почти осязаем. Простота. Прямолинейность. Отсутствие этой давящей, сложной боли. Принятие. Окружение тех, кто не будет смотреть на него с осуждением или страхом, а будет восхищаться его яростью. Марк почувствовал, как старый, знакомый гнев начинает шевелиться в его груди, предлагая лёгкий выход — превратить всё вокруг в щепки, начав с самого себя, стереть в порошок того человека, который способен чувствовать стыд.

Но потом он взглянул на спину Алисы. На её одинокие, упрямо расправленные плечи, которые теперь казались такими хрупкими, что готовы были сломаться под тяжестью одного его взгляда. И этот гнев ушёл, сменившись новой, незнакомой тяжестью — горькой, взрослой ответственностью за содеянное. За то, что он сломал не только её, но и ту хрупкую связь, что начала между ними прорастать сквозь асфальт ненависти.

— Я сказал, убирайся, — повторил Марк, и в его голосе впервые за долгое время не было ярости. Была усталая, но железная решимость, выкованная в горниле стыда. Решимость не сбегать, а остаться и глядеть в глаза тому чудовищу, в которого он превратился.

Сайлас на секунду замер, его ухмылка слегка потускнела, сделавшись просто тонкой, недоброй чертой на лице. В его гларах мелькнуло разочарование — он видел, что крючок не зацепился, что в этой разбитой туше ещё осталось что-то, что он не смог сломать. Он пожал плечами с преувеличенной небрежностью.

— Как знаешь. Дверь всегда открыта. Для тебя, — он бросил короткий, оценивающий взгляд на Алису, — увы, нет. Умных я не люблю. Они слишком много думают. Мешают простым и красивым решениям. А в нашем мире выживают те, кто действует, а не думает.

Он развернулся и вышел, оставив после себя в воздухе лёгкий шлейф опасности, разочарования и запах дешёвого табака.

Марк снова посмотрел на Алису. Она по-прежнему не двигалась, застывшая в своей ледяной крепости, которую он же и помог ей возвести.

— Алиса... — начал он, и в этом одном слове была целая пропасть отчаяния, мольбы и понимания собственного бессилия.

— Не надо, — безжизненно, как автомат, прервала она, не оборачиваясь. — Он прав. Мы несовместимы. Давай просто выживать. Всё остальное уже мертво. Похорони это и не тревожь.

Она отошла от окна и, не глядя на него, словно его место было пустым пространством, направилась к выходу. Когда она проходила мимо, он почувствовал исходящий от неё холод. Не метафорический, а почти физический, заставляющий мурашки пробежать по коже, холод абсолютного одиночества, в которое он сам себя загнал.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Марк остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь биением его собственного сердца, которое стучало где-то глубоко внутри, словно пытаясь вырваться из клетки. Он опустился на койку и уставился в пустоту перед собой, в пляшущие в луче пыли частицы пепла. Стыд и ярость вели в нём свою войну, но к ним присоединилось что-то третье, куда более страшное. Понимание. Понимание того, что он потерял не просто союзника. Он потерял единственного человека, который, сквозь все насмешки и шипы, видел в нём нечто большее, чем животное. Он уничтожил последнего свидетеля своих остатков человечности. И теперь, когда он окончательно стал чудовищем в её глазах, в его собственной душе воцарилась пустота, звенящая и абсолютная, страшнее любой, самой слепой ярости. И это была самая ужасная тюрьма из всех возможных.

Глава 26. Наследие создателей

Тишина между ними стала осязаемой, третьим жильцом в их каменной конуре, тяжелой и густой, как смола. Она впитывала все звуки: скрип койки, их дыхание, далекие голоса из лагеря — всё тонуло в этом звуковом вакууме. Марк мог часами лежать на своей койке, глядя в потолок, и слышать только навязчивый гул в собственных ушах, биение собственного сердца и призрачный, маниакально-ровный шелест её пальцев по найденному у Сайласа голографическому планшету. Алиса превратилась в идеальную машину. Она ела, пила, выходила и возвращалась с пустыми, невидящими глазами, словно её душа отключилась, оставив лишь холодный, безостановочно работающий процессор. Она не просто игнорировала его — она методично вытравливала его из своего мира, и делала это с пугающей, хирургической эффективностью.

Это сводило Марка с ума. Чувство вины, вначале острое и жгучее, как свежая рана, теперь превратилось в тупую, фоновую боль, вечный спутник, грызущий его изнутри, не дающий забыться даже во сне. Марк пытался заглушить внутренний шторм физическим истощением. Он брался за самые бессмысленные и опасные задания, в тайной, постыдной надежде, что один из них станет последним, возвращался с окровавленными костяшками, новыми синяками и пустотой, которая была лишь предвестником возвращения в их общую клетку. Но стоило ему переступить порог, ледяная стена её безразличия обволакивала его снова, замораживая кровь в жилах и возвращая весь его гнев и отчаяние обратно, вглубь, где они копились, как яд, не находя выхода.

В конце концов, его терпение, и без того висевшее на волоске, лопнуло. Он с силой швырнул свой рюкзак на пол. Содержимое — банки с пайком, обрывки тросов, запасные