Гримуар Скверны - Таша Вальдар

страхом, пылью и свежим, едким стыдом, который, казалось, въелся в самые стены, в поры камня, смешавшись с запахом их тел в один удушливый коктейль. Алиса стояла у узкой бойницы, впуская внутрь сырой, пронизывающий ветер, который казался чище, чем воздух, которым они дышали. Она смотрела, не видя, на суету внизу, где люди копошились, как насекомые в разорённом муравейнике, слепо следующие своим инстинктам. Её спина была прямой, почти одеревеневшей, но тонкие пальцы, впившиеся в шершавый камень проёма, были белыми и восковыми, будто вылепленными из мертвенной глины. На ней была чистая, хоть и потрёпанная куртка — она сменила одежду на рассвете, содрав с себя ту, что воняла им, его потом и кислым запахом унижения, и бросила её в дальний угол, как выбрасывают падаль, заражённую чумой. Казалось, она содрала бы с себя и кожу, если бы могла, лишь бы стереть память о его прикосновениях, выжечь ту часть себя, что навсегда оказалась осквернённой.

Марк лежал на своей койке, спиной к миру, к ней, к самому себе. Он не спал. Спастись бегством в сон не получалось — сознание упрямо цеплялось за реальность, как утопающий за острые камни. Каждый раз, как веки смыкались, перед ним вставало не просто её лицо — а та микромимика, что он успел уловить в последний миг: тонкие морщинки у крыльев носа, искажённые не болью, а леденящим, физиологическим отвращением, и её хриплый, сорванный шёпот, прозвучавший как приговор:

«Ты — вещь». Этот шёпот звенел в ушах громче любого крика, отдаваясь эхом в самой глубине его черепа, смешиваясь с навязчивым воспоминанием о том, как хрустнули кости Когтя.

Он сглотнул ком, подступивший к горлу, горький и солёный, как слеза, которую он не мог пролить, и резко поднялся. Голова гудела, тело ныло, но это было ничто по сравнению с гнетущей тяжестью внутри, словно в его грудной клетке лежала глыба чёрного, холодного камня, сдавливая лёгкие и не давая дышать полной грудью. Он направился к бочке с водой, походка его была неуверенной, будто он забыл, как управлять своими конечностями, будто они стали чужими.

Алиса не повернулась, но её плечи инстинктивно втянулись, сделав линию лопаток острой и хрупкой под тканью куртки. Она чувствовала его приближение каждой воспалённой клеткой, и каждый её нерв натянулся в болезненную струну, готую лопнуть от малейшего прикосновения.

Он зачерпнул воду, плеснул себе в лицо. Ледяная влага обожгла кожу, словно кислота, но не смыла ни липкой грязи под ногтями, ни въевшейся в поры памяти, ни того вкуса её слёз, что стоял у него во рту.

— Надо... поговорить, — просипел он, вытирая лицо рукавом. Слова дались ему с трудом, будто каждый был раскалённой иглой, которую он протаскивал через своё горло. Он чувствовал себя идиотом — какие слова могли что-то изменить после того, что произошло?

Она медленно обернулась. Её лицо было бледным, почти прозрачным, сквозь кожу на висках проступала синеватая сеточка вен, под глазами — тёмные, будто синяки, круги. Но взгляд... взгляд был чистым, холодным и бездонным, как вода в глубине горного озера, куда не проникает солнце. В нём не было ни ненависти, ни гнева — лишь абсолютное, тотальное безразличие, страшнее любой ярости.

— О чём? — её голос был ровным, бесстрастным, как чтение технического мануала. — О погоде? Или ты хочешь подробно обсудить вчерашнее? Получить отзыв о качестве обслуживания? Оценить технику?

Её слова, отточенные и безжалостные, ударили его больнее любого кулака. Он сжал челюсти так, что кости хрустнули, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду, Марк? — она сделала маленький, почти невесомый шаг вперёд, и он невольно отступил, спина его наткнулась на холодную стену. Её тихий, ясный голос резал плоть, обнажая нервы. — Ты хочешь извиниться? Просить прощения? Пожалуйста. Начинай. Мне интересно, какие слова ты подберёшь, чтобы описать то, что ты сделал. Каким словом можно назвать то, что один человек может сделать с другим? Каким термином обозначить акт, который стирает грань между человеком и скотом?

Он молчал, не в силах выдержать её взгляд. Его собственная ярость, всегда бывшая его щитом и мечом, его единственным и верным спутником, теперь обратилась против него, сжигая изнутри чувством такой всепоглощающей грязи, что ему стало физически тошно.

«Она права. Я — вещь. Опасная, сломанная вещь».

— Не можешь? — в её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка, словно она пробовала на вкус его муку и находила её горьковато-приятной. — Или понимаешь, что никакие слова здесь не помогут? Ты перешёл черту. Не бытовую. Не моральную. Ты перешёл человеческую черту. И теперь нам остаётся только одно — делать вид, что друг друга не существует. Как два камня, лежащих рядом по воле случая.

— Мы не можем просто... — он начал, голос его сорвался, звуча хрипло и беспомощно.

— Можем. — Она снова повернулась к бойнице, отрезая себя от него, как отрубают гниющий член. — Я буду делать свою работу. Ты — свою. Мы будем драться спиной к спине, потому что иначе умрём. Но это — всё. Ни слов, ни взглядов, ни особенно прикосновений. Ты для меня теперь просто инструмент. Опасный, сломанный, но пока что полезный. И я буду пользоваться тобой, холодно и расчётливо, как ты пользовался мной. Без всяких чувств. Это единственный язык, который ты понимаешь.

Она говорила это так спокойно, так обдуманно, что ему стало по-настоящему, животно страшно. Это была не горячая ненависть, которую можно остудить. Это была вечная мерзлота, проникшая в саму суть их связи и превратившая её в ледяной монолит. Он чувствовал, как что-то щёлкает внутри, ломается окончательно, и на смену приходит пустота.

Внезапно дверь скрипнула, и этот звук ворвался в их застывший мир, как нож. На пороге стоял Сайлас. Он облокотился о косяк, его хищная ухмылка казалась высеченной на лице, частью его существа.

— Прерву этот трогательный утренний диалог, — произнёс он, и его глаза, яркие и пронзительные, как у ястреба, с удовольствием скользнули от мраморного лица Алисы к сгорбленной, разбитой фигуре Марка. — Пахнет разборками. В моей практике это всегда полезно. Выпускает яд. Очищает атмосферу. Правда, иногда очищает до состояния выжженной земли.

— Убирайся, Сайлас, — глухо бросил Марк, не глядя на него.

— О, нет-нет, дружище. Я здесь как друг. — Сайлас вошёл внутрь, его шаги были бесшумными, как у кошки в пустой комнате. — Вижу, твоя кошечка оскалилась. Понимаешь, такие сложноустроенные особи, — он кивнул в сторону Алисы, — они не прощают слабости. Они презирают её. А вчера ты показал себя