Измена. По нотам любви - Мари Соль

Он осекается. Склонившись, трёт лоб:

— Ты задавала вопрос мне. Был ли кто-нибудь до. Никого! Никого, Ульян. Честно! Да, бывало, флиртану с кем-нибудь. Но это так, для проформы. А спать… Я даже и целоваться ни с кем не решался. Не то, чтобы спать! Просто в тот год… Я не знаю, как это всё вышло.

Он смотрит не на меня, а вперёд. А я смотрю в сторону. Просто боюсь, что не выдержу и убегу. Потому так отчаянно сильно сжимаю ремень своей сумочки. А подошвы ботинок прижаты к земле.

— Я ничего не хотел. Просто жил по наитию. Она как-то встретилась. Сказала, что знает меня. Попросила её научить. Я сперва отказался! Я даже послал её, Уль!

«Как далеко?», — язвительно думаю я, — «Раз она так быстро вернулась».

— Она стала моей первой ученицей.

— И первой любовницей, — добавляю я тихо.

— И последней, Ульян, — заключает Артур.

— Боже мой, как романтично! Есть такой фильм. Последние любовники на земле. Не смотрел? — говорю.

Он вздыхает, подняв лицо к небу, с которого сыпет уже то ли мелкий, но колкий дождь, то ли первые в этом году ледяные снежинки. А погода, увы, переменчива! Как и моё настроение.

Я поднимаюсь.

— Ульян, подожди, — выпрямляется он.

Я смотрю на лицо, где знаком каждый мускул и каждая чёрточка. Вот там, на щеке, под щетиной всегда была родинка. Я так боялась, когда он её задевал! Вот здесь, над губой у него есть малюсенький шрамик. Ещё будучи юным, побрился не очень удачно. Над бровью ещё один шрам. Он бежал ещё в детстве по лесу, наткнулся на ветку. Хорошо, что хоть глаз уцелел.

В волосах уже видно серебряный проблеск. Отец его рано утратил чернявость. Липницкому тоже грозит! Я всегда представляла, каким он будет в возрасте. Как морщины украсят лицо. Да, украсят! Ведь его лицо трудно испортить хоть чем-нибудь. Будь то шрамы, растительность, или морщины. Он будет красив до последнего. Даже в старости будет красив! Правда, я не увижу теперь. Ведь стареть будем порознь.

— Неужели ты не понимаешь, что это всё безразлично теперь? Просто то, что ты был с ней… Сам факт…

— Ульян! Я что должен был врать? Ведь я мог! — подскочив, он разводит руками, — Сочинил бы с три короба. И дальше продолжил встречаться. Но я так решил. Я не смог больше врать! Я просто хотел быть честным с тобой. А ты меня за это наказываешь?

Я выдыхаю, смотрю себе под ноги:

— Я теперь не смогу доверять тебе. Я не смогу быть с тобой.

— То есть я должен был промолчать? Должен был врать тебе дальше? Что я должен был сделать, Ульяна⁈ — повышает он голос.

Прохожие косятся, мне всё равно. Пусть ломают глаза, я уже переломана.

— Ты не должен был мне изменять, — говорю.

И не в силах сдержать подступившие слёзы, иду прочь от Липницкого, прочь от скамьи. Прочь от этой его благородной, болезненной правды. Нет, он прав! Я как будто решила его наказать за его исключительно честный порыв. Но теперь между нами она, его Бэла. Даже если он прав, и расстался с ней, я не поверю, что это навеки. Что она не появится рядом, когда в его музыкальной карьере назреет какой-нибудь новый тяжёлый виток.

Он любил её, трогал, он был в ней. И моя воспалённая сила фантазии снова и снова рисует в уме эти образы. Руки его у неё на плечах, на груди. Их сплетённые ноги, их волосы. Шепот, дыхание… Как он её называл? Бэла, Белочка, белка. Вполне символично и образно! А она его? Мастер, маэстро, Артур Яковлевич? Или просто Артур, а ещё проще — милый.

Стоит мне закрыть глаза, как я вижу её, завернутой в простынь. А он «на посту», возле клавиш. Играет ей что-то, какой-то придуманный им накануне аккорд. А она, подойдя, обнимает за шею и шепчет ему прямо на ухо: «Мой, мой любимый, мой гений».

О, боже мой! Нет! Это просто мучение! Как мне теперь перестать это видеть? Как выкинуть из головы?

— Ульяна! — догнав, он опять обгоняет.

— Уйди, — цежу я сквозь зубы, — Прошу, уходи.

— Нет, Ульян! Не уйду. Ну, прости. Ну, вернись! Ты же любишь меня? Мы же любим друг друга? — он заключает в объятия.

Я бьюсь, как рыба, которую вытянул острый крючок. Каменею, пытаюсь не чувствовать запаха… Этот парфюм! Я его подарила. И сила его нежных рук. Которую не ощутить. Эти руки на теле другой. Не моём. Эти губы, что шепчут ей нежности…

— Улечка, Уля, прости меня, Уль, — надрывает он сердце мольбами, — Прости, моя пчёлка. Мой лучик. Усёнок, прости!

Как он мог? Как он мог⁈ И за что? И теперь эти прозвища, словно издёвка.

Толкаю его:

— Уходи. Никогда не прощу тебя, слышишь⁈

— Ульяна… — его хриплый голос, который я слышала множество раз, не волнует, не лечит, не трогает. Он не мой! Весь, от макушки до пят, как я думала прежде. Не мой! И всё то, что роднило нас с ним, омертвело.

— Я не смогу, не проси. Я подам на развод. Никакие слова не изменят того, что любовь между нами закончилась, — это признание, болью усиленный спазм, вылетает из уст, словно мантра.

Я вижу, я чувствую, как ему больно. Мне тоже! Но это простительно. Так будет проще уйти.

— Не закончилась, нет! Что ты мелишь⁈ — взрывается бурей эмоций Артур.

И букет в ослабевшей ладони дрожит, опускается ниже.

— Не ходи за мной больше, Артур. Всё бесполезно. Если ты хоть немножечко любишь меня, отпусти. Это всё, чего я прошу, — говорю, глядя в сторону. Лишь бы не на него.

Так боюсь, что он схватит за плечи, попросит смотреть ему прямо в глаза. Повторить это прямо в глаза! Я сорвусь… Я умру! Не сумею…

Но он, вместо этого, никнет и шепчет:

— Ну, ладно. Раз так. Я подумал, что нас ещё можно спасти. Я ошибся, — сказав это, он разжимает ладонь, и букет опускается прямо на землю.

Я смотрю ему в спину. Теперь вижу, как он уходит. Снег и мокрая изморось с неба усилилась. Розам холодно. Бедные! Их нужно в вазу, в тепло.

Опускаюсь на корточки. Вижу, что свежесть бутонов измазана грязью. Подняв, выпрямляюсь. Кладу их на лавочку, где мы сидели вдвоём. Пускай эта лавочка будет последним