Путь к дракону - Маргарита Ардо

В моём лице всё было чересчур контрастным, как у актёров в восточном театре. Брови, словно выведенные углём на светлой коже. У других девушек они более естественные, дугами, а не так, как у меня, вразлёт.

Я распустила косу — волосы легли по обе стороны от лица, обрамляя его тёмными волнами и спускаясь на плечи. Вот волосы мои мне всегда нравились, и ресницы. Они как у папы.

А глаза… Все школьные годы меня обзывали сардиной пучеглазой за их размер, а теперь будто бы и ничего стали. Но зеленющие, пронзительные какие-то, тоскливые. Если присмотреться, — я наклонилась к зеркалу, — при свете лампы словно золотые лучики от чёрных зрачков расходятся. И синяя окантовка вокруг зелёного. Говорят, когда я злюсь, мои глаза темнеют, но мне не приходило в голову глянуть на своё отражение в момент, когда появлялось желание вмазать кому-нибудь.

Я повернулась к зеркалу одной стороной, другой, тронула щеку рукой. Румянец проступал на белой коже, как нарисованный, губы были чёткими и яркими, на вид словно накрашенными, хотя справа нижняя была чуть кривовата. Да и вообще левая моя сторона показалась мне красивее правой.

Я замерла вновь перед зеркалом, пытаясь представить, какой Линден видел меня.

Вспомнились его глаза. И то самое мгновение до поцелуя, когда во мне выключился здравый смысл и воля. Когда до огненной дрожи внизу живота, до слабости и волн в ногах захотелось, чтобы наши губы соприкоснулись. И как сильно я испугалась этого!

Я и сейчас встряхнула головой, словно сбрасывая морок.

Линден сам был слишком красивым. Завораживающим. Но никаких поцелуев! Он аландарец, он…

Пришло горькое осознание того, что поцелуй невозможен теперь по другой причине. А дни утекают…

Разум забубнил обычную песню, что это хорошо и правильно, что я сгорела бы от чувства вины, если бы позволила себе хоть что-то. Наверное, так.

Я вздохнула.

В груди стало тяжело от мысли, что мой самый красивый враг сейчас где-то в ловушке плазмы и не может выбраться. Возможно, это мучительно. У меня закрутило суставы от мысли, что ему больно.

Разум напомнил, как наша страна намучилась, натерпелась от аландарцев, значит, он вместе с остальными захватчиками заслужил… Но я поморщилась, и моё отражение тоже. Откуда-то из глубины поднималось мятежное чувство, будто чему-то во мне было плевать на карму и на справедливость. И шок от самой себя, что это во мне есть!

Ненавижу это состояние, когда меня разрывает идиотскими «правильно» и «неправильно», «хорошо» и «плохо»! Иногда хочется отмести к чертям всё своё хорошее и быть просто плохой. Но это тоже не успокаивает, родители не так воспитывали. А на то, чтобы быть по-настоящему хорошей, меня просто не хватает!

Я резко выдохнула, отвернувшись от собственной физиономии в зеркале. И вдруг в голове возникло воспоминание — такое же яркое, как магические путешествия с Гел-Бассеном: не было ещё никакой войны, я училась в шестом классе, и в школе нам рассказывала толстая учительница истории по прозвищу Пуфик, что аландарцы — низшая раса, что они до сих пор живут, как сто лет назад, что магических источников у них нет, и они побираются энергией в Моредонии. И мне, маленькой, аландарцы представились дикими, агрессивными, как жители пещерных племён.

А на поверку их страна оказалась более развитой, оснащённой и… хитрой, а магия — запредельной. Как так? Зачем была та ложь? Мы же столько лет поглядывали со снисхождением на нашего большого, но неприятного соседа.

И следом вспомнилось, что когда я была меньше, в магазинах продавались большие аландарские конфеты со смешными картинками — с целыми историями про магов, которые я собирала. А потом аландарские конфеты исчезли с прилавков. Папа выбросил все фантики, когда нашёл их в моей детской коробке. «Чтоб я больше не видел эту аландарскую гадость» — рыкнул он тогда на меня, а я обиделась, ведь большинство фантиков сохранились от конфет, которые он сам покупал… Сколько тогда мне было? Восемь?

А за год до этого аландарские солдаты маршировали с нашими вместе на центральной площади в Праздник Правителя! Война случилась почти десяток лет спустя. И за всё это время об аландарцах ни по радио, ни в школе хорошего мы не слышали. Только старик Мусль как-то невзначай брякнул, что мы с ними один народ. Что было с него взять? Блаженный.

Воспоминания оказались такими же неудобными, как и расспросы Гел-Бассена. Почему люди врут? Ненавижу ложь!

— Ты идёшь? — крикнула Дари уже из дверей.

Я отложила зеркало на тумбочку. Расправила подол белого в мелкий голубой цветочек платья, затянула широкий пояс, надеясь, что вставки из штор по бокам никто не заметит. Это платье мы с Марикой перешили к выпускному из моего торжественного наряда на День Невинности в храме. Все девочки у нас в четырнадцать лет проходят такое посвящение. Платье было мне коротковато, даже не знаю, почему я его кинула в сумку. Может, потому что связано с ним было только хорошее?

⁂

Дари в венке из трав и листьев на светлых волосах, в болотного цвета юбке и белой блузке с довольно причудливым вязаным жилетом, похожим на рваную сеть, напоминала лесную нимфу. Правда, ожерелье из деревянных бус вперемешку с громадными клыками и когтями делало её образ довольно угрожающим.

В гостевой комнате Нисана подавила смешок при виде нас. Я подумала, что убью её. Не за себя, конечно, — за Дари. В крайнем случае чернилами ей затылок выкрашу.

Нисана, разумеется, была само совершенство — в изящном голубом платье по последней моде, в туфлях на высоченных каблуках, с красиво уложенными волосами, с изысканными золотыми украшениями. Другие девочки выглядели хорошо, но она была просто звездой. К счастью, рассматривать, кто в чём, времени не оказалось — в гостиную вошёл Гел-Бассен и сказал:

— Девушки, готовы праздновать? Отлично. Веселимся от души! Танцуйте, угощайтесь, радуйтесь. Когда пробьёт комендантский час, вы все окажетесь тут — можно не следить за временем.

То есть?

Гел-Бассен хлопнул в ладоши, и в центре гостиной образовалась дыра! Самая настоящая дыра в пространстве, словно освещённую электричеством комнату разорвали, как бумагу, и за ней показался дымчатый коридор. Девчонки взвизгнули от восторга и одна за одной принялись протискиваться в дыру. Я осталась последней, замялась.

— Боишься? — спросил интендант.

— Я ничего не боюсь.

— Правильно, — подмигнул он. — Потому что нельзя быть ни плохой, ни хорошей, можно быть только целостной. А в целом всего намешано. Веселись!