Ведьмы кениграйха - Анна Ланг

— В лавке, — поделилась Маргарита, — мамочка разложила кусочки яшмы и флюорита. Яшма дарит здоровье, а флюорит дает ясную голову.

Франц в который раз подумал, что ему достались необычные девочки — гордые, свободные, волшебные и ни на кого не похожие. По комнатам поплыл упоительный запах.

— К столу, — позвала Лили.

Сервировка стола не отличалась от сервировки лучших домов. Маргарита чинно уселась, взяла в ручки приборы и накрыла коленки салфеткой. Лили подала ужин. Франц попробовал аппетитное мясо и довольно воскликнул.

— Лили, в тебе пропадает талант повара!

— Папочка, мамино мясо уж точно вкуснее твоих угольков, — заметила Маргарита.

— Девочка моя, завтра утром мы договоримся с Серджио, он будет привозить нам домой готовую еду. Так мы больше проведём времени с тобой и с мамочкой. А ещё мы всё — таки сходим в магазин и обязательно купим тебе самые лучшие платья, и пальто, и ботики, и всё, что нужно на зиму, на осень.

— И чтобы за котами было удобно лазить, — добавила Марго.

Лили, наблюдая за дочкой и Францем, не смогла сдержать улыбку. Она оценила деликатность, с которой мужчина, которого когда — то выбрало её сердце, обустраивался в их жизни.

— А сейчас мыть руки…

— Знаю, мамочка, уши, всю себя, и спать! — Марго вышла из — за стола.

— Побудешь с Марго? — спросила Лили Франца, а я пока тут всё приберу. Лили хотела, чтобы девочка проводила больше времени с отцом. Франц обрадованно засиял улыбкой.

Глава 42

От Маргариты после ванной пахло солнцем и травами. Франц с умилением смотрел на дочку, а та, улыбнувшись, попросила отца:

— Папочка, расскажи мне сказку.

Франц посмотрел, как Марго улеглась в кровать, натянула на себя одеяло, и уселся рядом. В голову лезли почему — то жуткие сказания, которые так любила рассказывать Францу старая Ребека, кухарка — про девочку, которая попала в лапы к людоедке, а та заставила ее есть сваренные уши бабушки, или про крестьянина, отправившегося в горы за золотом, и напоровшегося на черта. Черт заманил крестьянина в ущелье, и сбросил вниз. Такие сказки нельзя было рассказывать малышке, да и для мальчишки они были слишком жутким.

Поэтому Франц, усевшись на край кровати дочки, погладил Марго по рыжим волосам и признался.

— Я не знаю сказок.

— Совсем — совсем?

— Очень страшные только, но от этих сказок и мне самому приснятся жуткие сны.

— Не надо тогда, папочка. Давай тогда поговорим, как мы всегда болтаем перед сном с мамой. Скажи, у тебя была собака?

— Недолго, но была.

И Франц стал рассказывать Маргарите про Фидо, конечно, он не стал тревожить ребенка, а рассказал дочке о том, как пёс остался без хозяина, путешествовал с ним, а потом, в школе, где когда — то учился и сам Франц, хозяином Фидо стал мальчик Карло.

— Ты хороший, папочка, — глубокомысленно заключила Марго. — К плохим людям собаки не идут. И кошки тоже. И птицы. Спокойной ночи, папочка.

— Спокойной ночи, моя малышка.

Франц и сам не заметил, как заснул, растянувшись рядом с Марго, тревоги и волнения последних месяцев обернулись для него новой жизнью, и он сделает все, чтобы и Лили, и Марго были счастливы.

Франц проснулся от нежных поглаживаний — Лили гладила его по щеке.

— Ты так и будешь спать с Марго? Она брыкается во сне.

Лили взяла Франца за руку — тот поразился тому, насколько тонкое у нее запястье. Даже в целомудренной ночной рубашке Лили была ему желанна, желанна как никогда.

Франц тихонько прикрыл дверь в спальню и наконец сделал то, о чем мечтал так долго. Он стал покрывать поцелуями лицо Лили, вкладывая в них всю нежность, все свое одиночество и всю надежду.

— Я так боялся, что ты меня не примешь. Боялся, что ты замужем, что забыла меня. Боялся, что устроишь сцену, — признавался Франц, зацеловывая Лили, а та отвечала ему. — Я боялся, что мысли о тебе, знаешь, именно мысли о тебе помогали мне держаться все это время, окажутся пшиком. Боялся, что Марго меня не примет…

— И если бы не она, ты бы так и продолжал ходить кругами, милый мой, — улыбнулась Лили. — Я однажды уже выбрала тебя, а ведьмы выбирают раз и навсегда. Тебе не нужно пытаться нам понравиться, просто люби нас, Марго уже отвечает тебе сторицей…

— А ты, радость моего сердца?

— А я говорю, что довольно разговоров, пришла пора расплатиться с долгами.

— Долгами? — недоуменно переспросил Франц.

— Супружескими, — улыбнулась Лили.

— О, так я долго буду отдавать тебе даже проценты, Лили моя, — Франц, целуя Лили, увлек ту на кровать, снял с нее сорочку и жадным взглядом стал смотреть на нее. — Как ты прекрасна, красавица моя, как же ты прекрасна.

Сердце Франца наполняла невыразимая нежность, он наконец обрел дом, семью и любимую женщину, которую он заполнял собой и которая наполняла собой его, соединялись не только их тела, но и души.

Франц крепко прижал к себе утомленную Лили и прошептал ей, полусонной, на ухо.

— Я не выпущу тебя никуда, радость моя. Буду обнимать тебя всю ночь, чтобы ты никуда не сбежала?

— Куда мне сбегать, — сонно пробурчала Лили, — от тебя и Марго?

* * *

Коллежского асессора Зигфрида Кляйна срочно вызвали с отпуска. Тот с сожалением оставил любовницу, с которой он надеялся провести отпускные дни. Начальник отдела, грозно сверкая своим пенсне, протянул Кляйну тонкий конверт и велел сделать все честь по чести, поженить одну пару и признать их ребенка. И не дай Богородица Кляйн начнет выспрашивать у брачующихся причины столь поспешного решения, или выражать недовольство тем, что его лишили заслуженного отпуска. Кляйн заверил начальство, что все сделает честь по чести.

Асессор думал, что ему предстоит связывать узами брака не иначе каких — то аристократов — только благородным может прийти в голову блажь внезапно брачеваться. Кляйн разочарованно поджал губы — его взору предстала пара мелких буржуа, слишком просто одетых. Правда, мужчина так зыркнул на Зигфрида, что у того чуть сердце в пятки не убежало. А ещё тот с нескрываемой нежностью смотрел на свою спутницу и ее дочку.

Зигфрид обозрел и четырех свидетелей — ну точно, лавочники пришли брачеваться, поговорил слова церемонии и вписал имена пары, мужчина и женщина обменялись кольцами, и мужчина поцеловал свою спутницу да так аккуратно, будто бы лобзал хрустальную статуэтку. А женщина расцвела улыбкой, от которой стала просто красавицей.

Зигфрид вписал в ведомости ребенка, хотя, как признавался самому