Подонки «Плени и Сломай» - Кейт Блейз

— Сейчас придумала. — Сэйдж подмигнула. — Мороженое стимулирует креативность.

Она снова взяла ложку.

— Давай так: сегодня мы едим, смотрим кино и ни о чём не думаем. Завтра — тоже. А послезавтра начнём придумывать, как сделать так, чтобы ему было обидно. Но это потом. Сейчас — мороженое.

Кэтрин кивнула, зачерпнула ещё одну ложку и улыбнулась. Впервые за семь дней.

Сэйдж включила фильм, и комната наполнилась звуками чужой, лёгкой жизни.

Где-то за окном шумел город, где-то в этом городе был он, с его холодными глазами и жёсткими словами. Но здесь, в этой маленькой комнате, с ведёрком тающего мороженого и подругой, которая не задавала лишних вопросов, было тихо и почти спокойно.

Кэтрин смотрела на экран, но не видела фильма. В голове крутилось одно: она выжила. Она не позвонила. Не написала. Не пришла. Она сделала вид, что ей всё равно, и теперь это «всё равно» понемногу становилось правдой.

Сэйдж толкнула её локтем.

— Эй, ты где? Фильм пропустишь.

— Я здесь, — ответила Кэтрин. — Я здесь.

Глава 31. Осквернение

После службы прихожане разошлись. Кэтрин осталась помочь с уборкой — складывала молитвенники, поправляла подсвечники, возвращала на места тяжёлые книги, которые кто-то забыл на скамьях. Тишина в церкви стала другой, не той, что бывает во время службы. Пустой, выжидающей.

Сэм остался с ней. Она не заметила, когда он перестал помогать и начал просто стоять, глядя на неё. Его взгляд скользил по её спине, по талии, по тому, как платье облегало бёдра, когда она наклонялась. Она чувствовала это кожей, но заставляла себя не обращать внимания.

Он подошёл, когда она поправляла цветы у подножия статуи Девы Марии. Встал так близко, что она ощутила его дыхание на своей шее. Волосы на затылке встали дыбом.

— Я люблю тебя, Кэти.

Она замерла. Сделала шаг назад, к выходу, но он оказался быстрее — его пальцы сжали её запястье.

— Так давно, — продолжал он, и голос его дрожал. — Я просто схожу по тебе. Мне всё равно, что он тебя испачкал.

Слова падали, тяжёлые, липкие. Кэтрин сжала край алтарного покрывала, пытаясь высвободить руку, но он держал крепко.

— Сначала меня разрывало от того, что он трахнул тебя. Забрал моё по праву. — Сэм говорил, и в его голосе прорезалось что-то новое, то, чего она никогда не слышала. — Но потом я посмотрел на это с другой стороны. Ты будешь более опытной в нашем браке. Ты всё мне покажешь. Всё, что давала ему, станет моим.

К горлу подкатила тошнота. Она чувствовала, как её тело сжимается, как внутри всё переворачивается.

— Я не люблю тебя, Сэм, — сказала она, вырывая руку. — И никогда не любила.

Слова ударили, как пощёчина. Его лицо изменилось — нежность исчезла, сменившись чем-то тёмным, голодным. Он шагнул к ней, и она попятилась, спиной натыкаясь на алтарную преграду.

— Не будет никакого «никогда». Ты эту неделю позволяла мне быть рядом. Ты давала мне надежду.

— Прости, — выдохнула она, хотя понимала, что жалость сейчас неуместна.

— Ты, грязная шлюха! — выплюнул он. — Использовала меня, чтобы позлить его!

Его рука взлетела и опустилась — резко, тяжело. Пощёчина бросила её на пол. Голова ударилась о каменные плиты, перед глазами вспыхнули белые круги. Она попыталась подняться, опираясь на холодные плиты, но он навалился сверху, прижимая обратно. Колено вдавилось в позвоночник, пальцы вцепились в волосы, дёрнули голову назад.

— Не надо, Сэм, пожалуйста...

Она била кулаками в грудь, в плечи, пыталась оттолкнуть, но он был сильнее. Его пальцы вцепились в подол юбки, задирая вверх, рвя ткань. Она попыталась закричать, открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Голос исчез. Испарился. Осталась только боль, только его дыхание на шее, только влажные, липкие слова, которые он шептал ей в ухо.

— Какая ты мягкая... Он знал, что брал... Теперь ты моя. Я сделаю тебя своей. Заклеймлю.

Она почувствовала, как его пальцы проникли между ног, грубо, сухо, пытаясь найти влагу, которой не было. Он выругался, вытащил руку, и она услышала, как расстёгивается ширинка, как он плюёт на ладонь, смачивая себя. Её тело сжалось в отчаянной попытке стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Он был другим. Кейн спрашивал. Ждал. Останавливался, когда она говорила «аминь». А этот... этот брал. Даже не спросил.

Он нашёл вход и вошёл. Боль оказалась острой, сухой, чужой. Она вцепилась пальцами в каменные плиты, чувствуя, как слёзы текут по вискам в уши. В горле застрял крик, который не мог вырваться наружу.

— Тише, тише, — шептал он, входя в неё. — Тебе понравится. О да...

Его язык скользнул по её шее, мокрый, горячий, отвратительный. Она смотрела мимо него, вверх, на лицо статуи. Сквозь слёзы ей показалось, что по каменному лику Девы Марии тоже текут слёзы. Или это только блики от лампады? Или она просто хотела верить, что кто-то здесь плачет вместе с ней?

Рядом, на распятии, Иисус терпел муки, не отводя глаз.

Единственное, что оставалось у неё святым, единственное место, где она чувствовала себя в безопасности, — он осквернил и это. Его дыхание, его запах, его пальцы, вжимающие её в пол, куда стекали слёзы прихожан и капли святой воды, — всё смешалось в один липкий, тошнотворный ком.

Он кончил резко, с глухим стоном, вжимаясь в неё, и она почувствовала, как горячая, чужая влага растекается внутри. Он отстранился, тяжело дыша, и она слышала, как он застёгивает ширинку, приводит себя в порядок.

— Если ты забеременеешь от меня, — сказал он, и в голосе звучало торжество, — это будет лучший вариант из всех.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о таблетках, которые пила всё это время. Кейн настоял, когда они начали близость. Она продолжала принимать их даже после разрыва. Надеялась. Теперь надежда умерла.

Сэм оделся, и она услышала, как его шаги удаляются к выходу. Но он остановился у двери.

— Ох, моя дорогая Кэти, — сказал он, и в голосе была усмешка. — Пастор непременно узнает об этом.

— Он посадит тебя в тюрьму, — выдохнула она, не веря, что говорит это вслух.

— Нет. — Он засмеялся. — Он женит нас.

Дверь захлопнулась.

Кэтрин лежала на холодном каменном полу, глядя на лицо Девы Марии. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, с грязью,