Подонки «Плени и Сломай» - Кейт Блейз

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Когда силы вернулись, она поднялась. Подол юбки оказался разорван, ткань испачкана. Она одёрнула его, пригладила волосы. Посмотрела на свои руки — они дрожали.

Она вышла из церкви.

Дождь шёл с самого утра, но сейчас он казался благословением. Холодные струи били по лицу, по плечам, смывая слёзы, его запах, его прикосновения. Она шла, не разбирая дороги, прочь от церкви, прочь от того, что случилось. Ноги несли её сами, мимо домов, мимо скамеек, мимо людей, которые прятались под зонтами.

Она бежала, пока лёгкие не начали гореть. Пока не увидела старые надгробия.

Кладбище встретило её тишиной. Дождь здесь оказался не таким сильным, ветер не залетал за старую ограду. Она знала, куда идти — знала с детства, сколько бы лет ни прошло. Маленький холмик в дальнем углу, где трава всегда зелёная, где не видно чужих глаз.

Она упала на колени перед надгробием, обхватила холодный камень руками. Юбка была разорвана, колени разбиты, между ног всё ещё пульсировало чужое тепло. Она прижалась щекой к мокрой траве, вцепилась пальцами в стебли, чувствуя, как холодная влага пропитывает одежду, добирается до кожи.

— Мама, — прошептала она. — Мама...

Дождь стихал. Она лежала, свернувшись калачиком, как в детстве, когда прибегала на эту же могилу, обиженная на весь мир. Тогда она плакала, что отец не купил ей розовое платье, что Сэм дёрнул за косу, что в школе смеялись. Мать не могла её обнять, но Кэтрин всё равно чувствовала тепло. Камень хранил его. Или она просто хотела верить.

Сейчас она снова искала это тепло. Защиту. Покой.

Дождь прекратился. Когда она открыла глаза, небо оказалось чистым. Где-то за деревьями пробивалось солнце, и первый луч упал на мамину могилу, на старую лампаду, которую никто не зажигал годами. Но сейчас она горела. Или ей только казалось? Она уже не знала, где реальность, где желание верить, а где просто усталость, которая стирает границы.

Кэтрин лежала, прижимаясь к надгробию, и слёзы текли уже не от боли, а от того, что она наконец могла плакать. Здесь, где никто не видел. Где её не могли достать.

Она закрыла глаза и провалилась в темноту — без страхов, без боли. Только холодный камень и тишина. Только мамино тепло, которое она так долго искала. Настоящее или нет — неважно. Важно, что здесь, наконец, можно было не бояться. Важно, что здесь её никто не найдёт. Не тронет. Не испачкает.

Впервые за этот день она оказалась в безопасности.

Глава 32. Исповедь

Он не помнил, когда начал пить. Бутылка виски опустела первой, за ней последовала вторая. Лёд в стакане давно растаял, превратив янтарную жидкость в мутную, тёплую воду, но он всё равно пил, надеясь, что алкоголь убьёт в нём то, что проснулось после встречи с Кэтрин у фонтана. Её смех, её рука на плече Сэма, её улыбка — не ему, а ему. Это была игра. Он знал. Но знание не помогало.

Когда упал стул, он даже не обратил внимания. Когда опрокинулась тумба и разбилась ваза, он просто перешагнул через осколки. Ему было плевать. Ей было плевать. Ему должно было быть всё равно. Но он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на неоконченный портрет Кэтрин, который так и стоял на мольберте.

Ключ в замке повернулся. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Услышал только голос матери, когда она уже стояла в гостиной.

— Кейн...

Она замерла на пороге, глядя на опрокинутую мебель, на пустые бутылки, на осколки, на сына, сидящего посреди всего этого хаоса с таким видом, будто его только что выбросило на берег после кораблекрушения.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — голос его прозвучал хрипло, чужим.

— Я звонила тебе весь день. Ты не отвечал. — Она шагнула в комнату, перешагивая через опрокинутый стул. — Что случилось?

— Ничего. — Он поднял стакан, посмотрел на него, будто забыл, зачем он в руке. — Всё отлично.

— Кейн. — Она опустилась перед ним на корточки, убрала волосы с его лица. — Ты пьян. Ты не пьёшь так уже много лет. Что произошло?

— Я сказал, всё нормально.

— Не надо мне врать. — В её голосе появилась сталь. — Я твоя мать. Я видела тебя в худшие моменты твоей жизни. И сейчас ты выглядишь так же, как тогда, когда мы вытащили тебя из той квартиры.

Он дёрнул плечом, отстраняясь.

— Это было давно. Я уже забыл.

— Ты не забыл. И я не забыла. — Она села рядом, на пол, не обращая внимания на осколки. — Это связано с той девушкой? С художницей?

Кейн молчал. Смотрел в пустой стакан.

— Кейн.

— Я порвал с ней, — сказал он наконец. — Она больше не моя. И это к лучшему.

— Зачем? — Мать повернулась к нему. — Если ты к ней привязан, зачем ты это сделал?

Он усмехнулся — криво, безрадостно.

— Потому что я должен сначала разобраться с одним дерьмом. Очиститься. И только потом думать, как вернуть её обратно.

— Каким дерьмом? — Она ждала, но он молчал. — Кейн, если это связано с той женщиной... с твоей бывшей учительницей...

— Не лезь, — оборвал он, и голос его стал жёстким. — Я сам разберусь.

— Я позвоню отцу.

— Не надо. — Он поднял голову, и в его глазах она увидела то, чего не видела много лет — холодную, твёрдую решимость. — Я сам. Это моя война. И я закончу её. По-своему.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

— Хорошо. Но если ты не справишься...

— Справлюсь.

Она ушла так же тихо, как пришла. Кейн остался сидеть на полу, слушая, как затихают её шаги в коридоре. Потом поднялся, прошёл в ванную, сунул голову под ледяную воду. Долго стоял, чувствуя, как холод пробивается сквозь кожу, сквозь алкоголь, сквозь тупую боль, которая поселилась где-то под рёбрами. Выключил воду, вытерся, посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел чужой человек — с пустыми глазами и сжатой челюстью. Он узнал этого человека. Это был тот, кто готов закончить то, что начал много лет назад.

Он оделся, надел