Подонки «Плени и Сломай» - Кейт Блейз

видела ни буквы. Мысли крутились в голове вихрем: если бы Кейн решил закончить, он бы объяснил. Не так. Он не мог просто исчезнуть. Она хотела на это надеяться. Верила.

Парни с соседнего ряда перешёптывались, и она краем уха ловила едкие, пошлые комментарии, от которых к лицу приливала краска. Она не оборачивалась. Не подавала виду.

Когда прозвенел последний звонок, Кэтрин собрала вещи медленнее обычного, давая толпе рассосаться. Она вышла на крыльцо и замерла.

Чёрная машина стояла на том же месте, где всегда. Кейн сидел за рулём и смотрел прямо на неё.

Сердце сначала замерло от облегчения — значит, он здесь, значит, может быть, всё не так, — а потом сжалось от страха. Он не вышел. Не открыл дверь. Просто смотрел.

Она заставила себя подойти. Он кивнул в знак приветствия, указал на пассажирское сиденье.

— Нам нужно поговорить.

Слова отдались в висках глухим стуком, но она села.

В машине было тихо. Слишком тихо. Кэтрин смотрела в окно на проплывающие дома, чувствуя, как напряжение нарастает с каждым километром. Кейн не произносил ни слова, и это молчание было тяжелее любых угроз.

Когда они почти подъехали к её дому, она не выдержала.

— Спасибо, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты ушёл. И забрал документы.

Кейн не посмотрел на неё. Только кивнул.

— Да.

Кэтрин перевела дыхание.

— О чём ты хотел поговорить?

Он остановил машину у её дома, достал из бардачка папку. Положил её на торпедо, протянул ручку.

— Это договор о неразглашении. Всего, что было между нами.

Кэтрин смотрела на бумаги, не в силах пошевелиться.

— Было? — переспросила она.

Он усмехнулся — криво, безрадостно.

— Да.

Она взяла ручку, поставила подпись. Пальцы не дрожали, хотя внутри всё тряслось.

— Всё, конечно, — сказал он, забирая папку. Его рука задержалась на ней на секунду дольше, чем требовалось, будто он хотел что-то сказать. Но он убрал её. — Надеюсь, с тобой не будет проблем. И ты не будешь донимать меня, ища встречи.

Слова резали, как ножом. Кэтрин чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но сдержала их.

— Это всё из-за той женщины? Сирены?

Кейн посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — может, сожаление, — но он тут же усмехнулся.

— Ах, Сирена, — протянул он. — Да. Увидев её снова, я понял, что хочу только её.

Он протянул руку, взял её за подбородок — как делал раньше, заставляя смотреть в глаза. Пальцы были тёплыми, но прикосновение обжигало.

— Я давно уже насытился тобой, Кэти. Но груз за сделанное висел на мне. Я не знал, как его разорвать.

Она смотрела на него, не веря. Внутри всё сжималось, но она слушала.

— Признаюсь, ты была хороша. Ломать и лепить тебя под себя — было весьма приятно. Но, увидев её, я понял, что кроме неё мне никто не нужен.

Её глаза стали красными от сдерживаемых слёз. На секунду улыбка Кейна исчезла, и ей показалось, что в его взгляде мелькнула боль. Но он быстро надел маску обратно.

Кэтрин подумала: почему ей должно быть не всё равно, что он сейчас чувствует, если он так легко втоптал её чувства в грязь?

Кейн засмеялся — коротко, жёстко.

— Мне нравилось, что ты шла на всё. Не выстраивала границы. Боже, ты позволила мне всё. На такое даже шлюха не всегда способна, Кэти. Это было бомбой. До того момента, пока мне не надоело. Так что не вижу смысла носиться с тобой, когда рядом есть женщина вроде Сирены.

Кэтрин выдохнула. Решение пришло холодное, твёрдое: он не получит её слёз. Не увидит, как сильно её задели его слова.

Она молча развернулась, открыла дверь. Вышла, но не закрыла. Стояла, глядя на него. Он смотрел в лобовое стекло. Она закрыла дверь сама.

Уходя, она чувствовала его взгляд на спине. Оборачиваться не стала.

Отец был прав. Сэм видел в нём угрозу. А она, слепая, поверила, что такой, как Кейн Вулф, может полюбить её так же, как она влюбилась в него.

Она шла к дому, и в голове крутилось: «Он сказал, что я была идеальной игрушкой. Значит, всё это время он смотрел на меня как на вещь. А я... я думала, что он видит меня».

Она вспомнила, как он смотрел на неё после их первой сессии — с теплом. Или ей это только казалось?

Боль жила внутри, но она держалась. До самой спальни.

Только закрыв за собой дверь, Кэтрин позволила чувствам вырваться наружу. Она зашла в душ, включила горячую воду. Тёрла кожу мочалкой, будто хотела стереть его прикосновения. Но понимала, что не может.

Слёзы смешались с паром, тихие всхлипы утонули в шуме льющейся воды. Она вспомнила его слова: «на такое даже шлюха не способна». Он использовал её. И теперь выбросил.

Вода становилась холодной, но она не выключала. Холод помогал думать.

Она вычеркнет его из своей жизни. Так же легко, как он сегодня бросил ей в лицо грязные, мерзкие слова о том, что было между ними.

Она верила ему. Открылась. Позволила всё. И он растоптал это, даже не оглянувшись.

Кэтрин выключила воду, вытерлась, натянула сорочку. Подошла к окну.

Засов был на месте. Она смотрела на него долгую минуту. Вспомнила, как он говорил: «Не закрывай окно». Тогда она ждала. Теперь — нет.

Она повернула засов, услышала, как щёлкнул металл. Звук был как точка. Она закрыла створку, отошла от окна. Легла в постель, глядя в потолок.

Глава 30. Ведро мороженого

Неделя тянулась, как старая резина, которую невозможно порвать, — медленно, вязко, растягивая каждую минуту в бесконечность. Кэтрин просыпалась, когда за окном ещё было темно, и засыпала, когда ночь уже давно вступила в свои права. Между этими точками она существовала — ходила на пары, слушала отца, терпела Сэма. Но жить перестала.

Сэм узнал о расставании быстрее, чем она успела переступить порог дома. Слухи разлетелись по университету со скоростью пожара, и он появился на следующее утро с лицом, в котором читалось плохо скрываемое торжество. С тех пор он не отходил ни на шаг.

Отец, узнав, разразился долгой проповедью о том, что предупреждал, что знал, что этот человек не из их мира. Он заставил её стоять на коленях перед иконой несколько часов, читать молитвы, просить прощения за грехи, которых она, как оказалось, накопила