Не выйдешь сухой - Лера Титова

Он не плакал. Не мог. Слёзы застряли где-то глубоко, в горле, в груди, в животе. Они душили, жгли, требовали выхода — но он не давал им воли. Он сжимал зубы, сжимал кулаки, сжимал всё, что можно сжать. И не плакал.

Телефон звонил. Друзья, знакомые, партнёры. Все говорили одно: «Соболезную. Держись. Если что-то нужно — звони». Ян сбрасывал вызовы. Ничего не нужно было. Нужна была мать. А её не было.

Он не поехал на кладбище. Не поставил цветы. Не заказал памятник. Он просто исчез на три дня. Выключил телефон, запер дверь, задернул шторы. Лежал на кровати, смотрел в потолок, не ел, не пил, не спал.

Думал о детстве. О том, как мать гладила его по голове и говорила: «Ты у меня умница». О том, как она отдавала ему последний кусок хлеба, когда денег не хватало даже на еду. О том, как она плакала по ночам, когда думала, что он не слышит. О том, как она улыбалась, когда он приносил пятёрки. О том, как она сказала: «Беги. Не оглядывайся».

Он не оглянулся. И теперь она умерла. Одна. В больнице. Без него.

На четвёртый день он вышел из дома. Пошёл в тату-салон. Без записи, без рекомендаций. Просто зашёл в первый попавшийся, спросил: «Вы можете сделать портрет?»

Мастер был молодой, с татуировками на руках и шее, с пирсингом в брови. Спросил: «Чей портрет?»

— Матери.

— Есть фото?

Ян достал телефон, показал единственное фото — мать на больничной койке, бледная, худая, с прозрачной кожей. Мастер поморщился.

— Другого нет? Повеселее?

— Нет. Она не любила фотографироваться. Говорила, что некрасивая.

— Красивая, — сказал мастер. — Лицо с характером. Сделаем.

Ян выбрал место — правое предплечье. Там, где он мог видеть её каждый день. Где она была бы всегда с ним.

Мастер работал шесть часов. Ян сидел неподвижно, смотрел на иглу, которая вгоняла краску под кожу. Было больно. Но не так больно, как думать о ней.

— Ты когда-нибудь делал тату? — спросил мастер.

— Нет.

— Обычно люди начинают с чего-то маленького. Цветочки, бабочки, имена.

— Я не обычный.

— Вижу.

Мастер закончил ближе к вечеру. Протёр кожу, наложил повязку, дал зеркало.

— Смотри. Нравится?

Ян посмотрел. С фото на него смотрела мать. Не больная, не бледная, не умирающая. А молодая, красивая, с улыбкой, которую он помнил из детства. Мастер добавил орнамент — колючую проволоку вокруг портрета. Символ боли, которую он носил внутри.

— Почему проволока? — спросил Ян.

— Потому что любовь к матери — это боль. Которая не проходит.

Ян заплатил. Добавил чаевых — в два раза больше суммы. Вышел на улицу, посмотрел на свою руку. Мать смотрела на него. Улыбалась.

Он заплакал. Впервые после её смерти.

Стоял посреди улицы, плакал, сжимал предплечье, чувствовал, как болит свежая татуировка. Люди проходили мимо, оглядывались, но никто не подходил. Не спрашивали, что случилось. Может, видели, что он не хочет говорить. Может, было всё равно.

Ян вернулся домой. Сел в кресло, посмотрел на свою руку. Мать смотрела на него. Он сказал: «Прости, что не приехал. Я не смог». Мать молчала. Но он знал — она простила. Она всегда прощала.

Он не снимал повязку три дня. Мылся одной рукой, спал на спине, осторожно надевал рубашки. Татуировка заживала долго — кожа краснела, шелушилась, чесалась. Ян не чесал. Терпел. Как терпел всё в этой жизни.

Через месяц он привык. Мать стала частью его. Он видел её каждый день — когда брился, когда завязывал галстук, когда сжимал руку в кулак. Она напоминала ему, откуда он пришёл. Кто он есть. Кого он любит.

Он не рассказывал про татуировку никому. Только Тине. Однажды ночью, когда они лежали в постели, она провела пальцем по орнаменту, спросила: «Кто это?»

— Моя мать.

— Она красивая.

— Была.

— Ты скучаешь по ней?

— Каждый день.

— Почему ты сделал тату?

— Чтобы помнить. Что даже тех, кого мы любим, можно потерять.

Тина поцеловала портрет. Нежно, почти благоговейно.

— Ты не потеряешь меня, — сказала она. — Я никуда не уйду.

— Ты уже уходила.

— Я вернулась.

— Вернулась. И это только начало.

Он не знал тогда, что она будет носить его ребёнка. Что они будут жить вместе. Что Арно будет угрожать им. Что они победят.

Он знал только одно: мать смотрит на него с руки. И верит в него. Как всегда.

Глава 43. Ян

Арно приехал через два дня после той встречи в загородном доме. Ян знал — он вернётся. Арно не умел проигрывать. Не умел отступать. Не умел оставлять врага в покое, особенно если враг был сильнее. Он должен был попытаться ещё раз. Ударить. Сломать. Уничтожить. Ян ждал.

Он сидел в своём кабинете в новом пентхаусе — том самом, который никто не знал. Тина была в спальне, спала. Последние дни она почти не спала — беременность, стресс, страх за мать, за него, за себя. Ян дал ей успокоительное, уложил, поцеловал в лоб. Сказал: «Отдыхай. Я рядом». Она кивнула, закрыла глаза, уснула почти сразу.

Телефон завибрировал. Сообщение от охраны: «Арно у входа. Один. Без оружия. Впускать?» Ян написал: «Да».

Он вышел в гостиную, встал у окна, скрестил руки на груди. Смотрел на ночной город — огни, мосты, река. Где-то там, внизу, была его жизнь. Его бизнес. Его война. А здесь, в этой комнате, была его любовь. Его будущее. Его причина жить.

Лифт мягко звякнул. Двери открылись. Арно шагнул в прихожую. Он выглядел старше. Ян заметил это сразу — морщины, седина, мешки под глазами. Арно всегда был холёным, ухоженным, опасным. Сейчас он был просто уставшим стариком, который не хотел признавать поражение. Дорогой костюм сидел на нём мешком, галстук съехал набок, рубашка мялась. Ян усмехнулся про себя — даже внешний вид врага говорил о том, что война подходит к концу.

— Ты один? — спросил Ян, не здороваясь.

— Как видишь, — Арно прошёл в гостиную, сел в кресло. Не спросил разрешения. Не оглядывался. Смотрел на Яна — устало, тяжело, как будто видел в нём не врага, а сына, который пошёл против отца.

— Где охрана? — Ян не сел. Остался стоять у окна, скрестив руки на груди. Смотрел на Арно сверху вниз — как на нашкодившего щенка, которого пришло время наказывать.

— Я распустил их. Они предали меня. Как и все.

— Ты