Не выйдешь сухой - Лера Титова

оказалась между её ног. Два пальца вошли внутрь легко — она была мокрой, готовой, открытой. Он двигал ими медленно, не торопясь, растягивая удовольствие. Большой палец массировал клитор — круговыми движениями, с нажимом, то ускоряясь, то замедляясь.

Тина кончила почти сразу. Волна накрыла её с головой — судорога, крик, слёзы на глазах. Она не ожидала, что так быстро. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его плечи, ноги обхватили его талию.

— Ты кончила, — сказал он.

— Да.

— Без разрешения.

— Прости.

— В следующий раз спросишь.

Он вынул пальцы, поднялся, встал на колени между её ног.

— На четвереньки, — приказал он.

Тина перевернулась, встала на четвереньки. Он встал сзади на колени, взял её за бёдра, притянул к себе. Вошёл резко, глубоко, без предупреждения. Тина вскрикнула — от того, как растянуло, от того, как наполнило.

Он двигался жёстко, ритмично, вбиваясь в неё с каждым толчком. Тина уткнулась лицом в подушку, кричала в неё, кусала ткань. Он вцепился в её бёдра, пальцы надавили до синяков.

— Не останавливайся, — прошептала она.

— Не остановлюсь.

Он ускорился. Тина потеряла счёт времени, потеряла себя. Были только его руки, его член, его дыхание. Она кончила с криком, содрогаясь всем телом. Он кончил следом, не выходя, прижимая её к кровати всем весом.

Они лежали. Тяжело дышали. Тина чувствовала его вес — горячий, тяжёлый, настоящий.

— Ты меня раздавишь, — сказала она.

— Не раздавлю. Ты сильная.

— Я слабая.

— Слабые не выдерживают такого. А ты выдержала.

Он перекатился на спину, убрал её на плечо. Тина прижалась к нему, обняла за талию.

— Ян.

— Мм?

— Мама будет в безопасности?

— Будет.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

— А мы?

— Мы тоже будем в безопасности. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя.

— Я знаю.

Она закрыла глаза.

Страх ушёл. Осталось только тепло его тела, только его дыхание, только его руки, которые обнимали её.

Она верила ему.

Потому что он был её домом. Её защитой. Её будущим.

Глава 38. Тина — прошлое. Мать

Она не помнила отца.

Точнее — помнила запах табака и хриплый смех, который однажды смолк навсегда. Ей было пять лет, когда он ушёл. Мать сказала: «Папа уехал в командировку». Тина ждала месяц, потом год, потом перестала ждать. В командировки так долго не ездят.

Мать не плакала при ней. Не проклинала. Не приводила в дом других мужчин. Она просто убрала все фотографии в коробку, засунула на антресоли и больше никогда не говорила о нём. Тина выросла с мыслью, что мужчины — это те, кто уходит. И возвращаться не обещает.

Мать работала медсестрой в городской больнице. Смена по двенадцать часов, ночные дежурства, копеечная зарплата. Она возвращалась домой белая, как халат, падала на диван и засыпала, не раздеваясь. Тина готовила ужин, делала уроки, мыла полы. В девять лет.

— Ты у меня умница, — говорила мать, гладя её по голове. — Ты выучишься, уедешь отсюда. Будешь жить лучше.

— А ты?

— А я останусь. Я уже старая.

— Тебе тридцать пять.

— Всё равно старая.

Тина не понимала тогда, почему мать так рано сдалась. Потом поняла. Когда человек работает за копейки, спит по четыре часа в сутки и знает, что завтра будет то же самое, — сдаются все. Даже сильные. Даже те, кто обещал себе не сдаваться.

А потом мать заболела.

Рак. Третья стадия. Операция, химия, реабилитация. Счёт на лечение — как цена небольшого дома у моря.

Тине было девятнадцать.

Она училась на втором курсе журфака в колледже. Мечтала о карьере, о Москве, о свободной жизни. Мечты рассыпались в тот день, когда врач сказал: «Нужно оперировать. Чем раньше — тем лучше».

Тина бросила колледж за год до выпуска. Преподаватели уговаривали остаться, говорили, что она способная, что поступит на бюджет в университет, что у неё будущее. Тина не слушала. Будущее было у тех, у кого живы матери.

Она работала официанткой в кафе у дома, продавцом в магазине одежды, уборщицей в офисе по ночам. Спала по четыре часа в сутки, ела один раз в день, ходила в поношенных джинсах. Денег хватало на еду и коммуналку. Лечение стоило в сто раз больше.

Через три месяца она поняла — не тянет.

Она пошла в эскорт.

Через Зинаиду — бывшую коллегу матери, которая когда-то работала в той же больнице, а теперь водила чёрный Mercedes и жила в центре. Тина не сказала матери. Сказала, что устроилась администратором в дорогой ресторан.

Мать обрадовалась. Сказала: «Я знала, что ты сможешь». Тина улыбнулась. Сделала вид, что всё хорошо.

Деньги помогли. Мать выкарабкалась. Операция, химия, долгая реабилитация. Тина платила, не считая. Платила, пока не поняла, что у неё самой не осталось ничего — ни времени, ни сил, ни желания жить обычной жизнью.

Мать узнала правду через полгода.

Не от Тины — от соседки, которая видела её в ресторане с пожилым мужчиной. Соседка была старой, злой, с длинным языком. Пришла к матери и сказала: «А твоя-то дочь не в ресторане работает. Она шлюхой работает. Дорогой, но шлюхой».

Мать не поверила сначала. Потом пришла к Тине. Сказала: «Покажи мне свою зарплату. Договор. Справку с места работы».

Тина не могла показать. Потому что ничего этого не было.

Мать заплакала. Не красиво, не сдержанно — в голос, с соплями, с дрожащими плечами.

— Зачем? — спросила она. — Зачем ты это сделала?

— Ради тебя, — сказала Тина.

— Я не просила.

— Ты не просила. Но я не могла смотреть, как ты умираешь.

— Лучше бы я умерла, чем знать, что моя дочь…

Она не договорила. Слова застряли в горле.

Тина смотрела на неё. На её красные глаза, на её трясущиеся губы, на её руки, которые сжимали край стола.

— Ты хотела жить, — сказала Тина. — Я дала тебе жизнь. Ценой своей.

— Не надо было.

— Поздно.

Мать ушла. Не попрощалась. Не обняла. Не сказала «я люблю тебя».

Они не разговаривали три недели.

Потом мать позвонила сама. Сказала: «Приезжай. Поговорим».

Тина приехала. Мать сидела на кухне, пила чай, смотрела в стену.

— Я не приму это, — сказала мать. — Никогда не приму. Но я не могу тебя потерять.

— Я не хочу тебя терять.

— Тогда будем жить дальше. Но не говори мне про свою работу. Никогда. Я не хочу знать.

— Хорошо, — сказала Тина.

Она обняла мать. Мать обняла в ответ — слабо, неохотно, но обняла.

С тех пор они не говорили о работе. Мать смотрела на Тину с благодарностью и стыдом — знала, чем дочь