За раскатами грома - Мария Горная

Я пошла к нему, не чувствуя ног.

— Я видела.

— Маша…

— Я видела, Паша.

Он смотрел на меня так, будто именно эти слова сейчас решали, сможет ли он остаться на поверхности.

Я опустилась рядом с ним на колени и обняла.

Сначала он не двигался.

Потом резко прижал меня к себе так крепко, будто я тоже могла сорваться в темноту, если он ослабит руки.

— Не уходи больше одна, — сказал он мне в волосы.

Голос у него был хриплый. Сорванный.

Я закрыла глаза.

— Не уйду.

И впервые это было не обещание, сказанное из страха.

Это было решение.

Снизу кто-то крикнул:

— Живой! Нужна скорая!

Я вздрогнула.

Паша не отпустил меня, но поднял голову. Крот был жив. И почему-то именно это стало финальной точкой. Не смерть. Не кровь. Не выстрел.

А то, что он упал сам, выжил сам и теперь должен был жить с тем, что его никто не добил. Никто не сделал из него красивую трагедию. Никто не подарил ему право стать последней жертвой собственной игры.

Он просто проиграл.

А мы остались.

В старом кинотеатре, среди пыли, боли и прошлого, которое больше не держало нас за горло так крепко.

Паша прижал меня к себе ещё сильнее.

— Ты ранена? — спросил он.

— Губа, колено, гордость.

Он выдохнул. Почти усмехнулся. Почти сломался.

— Гордость лечится?

— У меня — плохо.

— Заметил.

Я уткнулась лбом ему в плечо. Вдалеке снова послышались сирены. И впервые за весь день я позволила себе просто дышать.

Глава 21

Сирены становились всё ближе.

Сначала они были где-то далеко, за стенами старого кинотеатра, смешивались с шумом города и казались почти нереальными. Потом звук стал резче, плотнее, будто подбирался к зданию не по дороге, а прямо по нервам.

Я всё ещё сидела на полу рядом с Пашей.

Он держал меня так крепко, что мне было трудно дышать, но я не просила отпустить. Не хотела. Не могла. После всего, что случилось, его руки были единственным доказательством, что я не осталась в том зале, не сорвалась в ту же шахту, не растворилась где-то между выстрелом, признанием Крота и глухим ударом тела о бетон.

Снизу кто-то снова крикнул:

— Аккуратно! Не трогайте его шею! Носилки сюда!

Крот был жив. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Он должен был умереть — не потому, что я этого хотела, а потому что всё вокруг будто было построено именно под такую точку. Старый кинотеатр. Гром. Прошлое Паши. Признание. Падение.

Но он выжил.

И от этого финал стал не красивым, а правильным.

Живой человек не может спрятаться за трагедией. Живой человек обязан отвечать.

Я медленно подняла голову с плеча Паши.

— Он правда жив?

Паша не сразу ответил. Его взгляд был направлен вниз, туда, где в темноте под мостиком двигались люди. В свете фонарей мелькали куртки, перчатки, носилки, лица. Чужие голоса отдавались эхом, превращаясь в неразборчивый гул.

— Да, — сказал он наконец. — Жив.

Голос у него был глухой. Я посмотрела на его руку. На ту самую, которой он держал Крота. На пальцах были царапины, костяшки сбиты, под ногтями — ржавчина и кровь. Его или Сашина, я не знала.

— Паша…

Он не посмотрел на меня.

— Я держал.

— Я видела.

— Недостаточно.

Я резко выпрямилась.

— Нет.

Он медленно повернул голову.

— Что — нет?

— Не начинай.

В его глазах мелькнуло что-то опасное. Не злость на меня. Хуже. Та самая привычная внутренняя жестокость к себе, которую он носил так давно, что уже считал частью характера.

— Маша, — сказал он тихо.

— Нет, — повторила я. — Я не буду сидеть рядом и смотреть, как ты снова делаешь из себя виноватого. Он сам разжал пальцы. Ты пытался вытащить его. Я была рядом. Я видела.

Он молчал.

— Паша, посмотри на меня.

Он посмотрел.

И в этот момент я поняла, что не знаю, как удерживать человека от падения, когда он уже давно привык жить на краю.

— Ты пытался, — сказала я медленно, чтобы каждое слово дошло. — Не потому что он этого заслуживал. Не потому что был обязан. А потому что ты такой. Даже после всего, что он сделал. Даже после Даши. Даже после Филиппа. Даже после меня.

На имени Филиппа у меня дрогнул голос. Я замолчала, потому что горло сжалось слишком сильно.

Паша осторожно коснулся моего лица, большого пальца возле разбитой губы. Движение было таким бережным, что от него стало больнее.

— Он ударил тебя.

— Это сейчас не главное.

— Для меня главное.

— Для тебя сейчас главное не провалиться туда же, куда он хотел тебя столкнуть.

Паша задержал взгляд на моих глазах.

— Ты слышала всё?

Я поняла, о чём он.

О Даше.

О признании Крота.

О том, что тот сам завербовал её. Сам втянул. Сам дал ей чужую идею свободы, превратив её в ловушку. А потом годами ненавидел Громова за выстрел, который должен был остановить катастрофу.

— Да, — сказала я. — Я слышала.

Паша отвёл взгляд.

— И ты поверила?

— Кому?

— Ему.

Я сжала губы, но от боли тут же поморщилась.

— Я поверила не ему, — сказала я. — Я поверила тому, как он говорил. Он не оправдывался. Он срывался. Это разные вещи.

Паша ничего не ответил.

— И ещё я поверила тому, что ты не знал.

Он резко посмотрел на меня.

— Маша…

— Ты не знал, Паша. Он сам это сказал. Даша скрывала. Крот скрывал. Все что-то скрывали. А ты потом остался с последним выстрелом на руках и решил, что если именно твой палец нажал на спуск, значит, вся вина тоже твоя.

Его лицо стало жёстким.

— Я нажал.

— Да.

Я не стала спорить с фактом. Нельзя лечить человека ложью, даже если очень хочется.

— Но ты не начал эту цепочку.

Он молчал.

— И сегодня ты её не продолжил.

Снизу раздался шум. Кто-то громко сказал:

— Давление падает. Быстрее!

Паша дёрнулся, будто хотел встать. Я удержала его за руку.

— Не надо.

— Я должен…

— Что? — спросила я. — Спуститься и убедиться, что он жив? Ты уже сделал больше, чем был обязан.