За раскатами грома - Мария Горная

class="p1">Потому что это был разумный аргумент, а спорить с разумным аргументом неудобно, даже если очень хочется.

— Ненавижу, когда ты прав, — сказала она.

— Привыкай, — ответил Паша.

— Не наглей.

Я устало опустила голову на стенку машины скорой.

— Вы все ужасные.

— Зато живые, — сказала Ника.

И это почему-то стало главным итогом дня.

В больнице меня знали и это было очень неудобно.

Потому что одно дело — работать здесь в белом халате, уверенно идти по коридору, держать в голове анализы, операции, назначения, графики, чужие жизни. И совсем другое — сидеть на каталке с разбитой губой, грязными коленями и спецназовцем рядом, который выглядит так, будто готов уволить весь медицинский персонал за недостаточно быстрый осмотр.

— Громов, отойди от врача, — сказала я.

— Я не мешаю.

— Ты стоишь у него над душой.

Молодой травматолог, которого я знала по ночным сменам, кашлянул.

— В принципе, немного стоит.

Паша медленно посмотрел на него.

Травматолог тут же добавил:

— Но очень корректно.

Я закрыла лицо рукой.

— Господи.

Ника сидела на стуле в углу и пила кофе из автомата, выглядя как человек, который готов пережить нервный срыв, но только после кофеина.

— Маш, не дергайся, — сказала она. — Дай человеку побыть грозной мебелью.

— Грозная мебель мешает диагностике.

— Зато красиво вписывается в интерьер.

Паша посмотрел на Нику.

— Ты всегда такая?

— Нет. Сегодня я сдерживаюсь.

Травматолог явно хотел исчезнуть, но профессиональный долг не позволял. Он осмотрел колено, обработал губу, проверил реакцию зрачков, отправил меня на снимок и почти силой усадил обратно.

— Сотрясения выраженного нет, но наблюдение нужно. Колено без перелома, ушиб. Губу зашивать не надо.

— Видишь, — сказала я Паше. — Жить буду.

— Под наблюдением, — добавил врач.

Предатель. Паша кивнул.

— Останется?

— На ночь желательно.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня. Я посмотрела на врача.

— Я не останусь.

— Маша, — начал Паша.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Именно. Я сказала нет.

Ника медленно поставила стаканчик с кофе.

— Лебедева.

— Что?

— Ложись на ночь.

— Ника, только не ты.

— Я именно я. Потому что я сегодня чуть не поседела из-за твоего героического кретинизма. Так что сейчас ты ляжешь, поспишь под наблюдением, а завтра начнёшь снова строить из себя бессмертную.

— Я ненавижу больницы как пациент.

— Все врачи ненавидят больницы как пациенты, — сказал травматолог. — Это не диагноз, это профессиональная деформация.

Я посмотрела на него.

— Вы слишком смелый для человека, который ещё хочет спокойно работать в нашем отделении.

Он улыбнулся.

— Я под защитой спецназа.

Паша даже не моргнул. Ника засмеялась. Я сдалась.

Палату мне выделили отдельную. Я подозревала, что не без участия Паши или Константинова, но выяснять не стала. Комната была маленькая, светлая, с узкой кроватью, шкафом, тумбочкой и окном во двор. За стеклом уже темнело. Дождь стучал по подоконнику ровно, спокойно, будто весь мир наконец-то перестал орать.

Ника уехала ближе к вечеру, когда брат привёз ей зарядку, сменную одежду и сообщил, что Никита у бабушки, в полной безопасности и требует узнать, почему мама «говорит как дракон». Ника поплакала две минуты в коридоре, потом вернулась ко мне с обычным лицом и сказала:

— Я завтра приеду и принесу нормальную еду. Больничное не ешь. Оно убивает быстрее Крота.

— Спасибо за заботу.

— Я не забочусь. Я контролирую ущерб.

Она обняла меня перед уходом.

Тихо, без шуток.

— Не делай так больше.

— Не буду.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Ника посмотрела на Пашу, который стоял у окна.

— А ты следи.

— Буду.

— Не командуй сильно. Она от этого тупеет и делает наоборот.

— Уже заметил.

— Эй, — возмутилась я.

Они проигнорировали. Когда Ника ушла, палата стала слишком тихой.

Паша остался.

Он снял куртку, повесил её на спинку стула, закатал рукава чёрной футболки и сел рядом. Его руки были обработаны, на костяшках — пластырь. Выглядел он уставшим так, будто за один день прожил ещё шесть лет.

Я лежала на боку и смотрела на него.

— Ты можешь поехать домой.

— Нет.

— Я в больнице. Здесь безопасно.

— Я знаю.

— Тогда почему?

Он поднял глаза.

— Потому что я хочу быть здесь.

Простой ответ, без объяснений, без лишнего контроля.

Я отвернулась к окну. Дождь шёл сильнее и стук дождя доносился до каждого уголка палаты.

— Ты слышал всё? — спросила я.

Паша понял сразу.

— Почти.

— Про Дашу?

— Да.

Я закрыла глаза.

— Мне жаль.

Он молчал.

— Не знаю, можно ли вообще так говорить. Наверное, нельзя. Это звучит слишком мало для того, что ты узнал.

— Я знал часть, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Какую?

— Что Даша была не просто жертвой. Что она что-то скрывала. Что в тот день всё было сложнее, чем мне говорили. Но я не знал про Крота.

— И про то, что он её завербовал?

Паша сжал пальцы.

— Нет.

— Паша…

— Не надо.

— Что не надо?

— Смотреть так, будто я сейчас рассыплюсь.

Я замолчала. Он устало провёл ладонью по лицу.

— Прости.

— Не извиняйся.

— Я не рассыплюсь, Маша.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты думаешь, я сейчас уйду в старую вину, и тебе придётся вытаскивать меня за шкирку.

— А разве нет?

Он посмотрел на меня.

Потом неожиданно усмехнулся.

— Возможно.

Я слабо улыбнулась.

Он встал, подошёл к окну и остановился спиной ко мне.

— Когда я увидел её тогда… — начал он и замолчал.

Я не перебивала.

— Она была уже не Даша. Понимаешь? Лицо её. Голос её. Но глаза… другие. Не пустые. Хуже. Убеждённые. Она верила, что делает что-то важное. Что докажет. Что её наконец-то увидят.

Я слушала, почти не дыша.

— Я пытался говорить. Тянул время. Считал секунды. Дистанцию. Возможности. Ждал группу. Ждал приказ. Ждал, что она дрогнет.

Он повернул голову к окну.

— А потом понял, что она не дрогнет.

Я закрыла глаза.

— И если бы ты не выстрелил?

— Погибли бы люди.

Он сказал это ровно, как факт.

— Но это не отменяет того, что я выстрелил в сестру.